События в проливе Маточкин Шар в 1969 году

В 1969 году полигон готовился к одновременному проведению испытаний на двух штольнях: А-7 и А-9. Штольня А-7 находилась значительно восточнее устья реки Шумилихи, почти на самом берегу пролива Маточкин Шар, А-9 — напротив высоты, на которой располагались командный пункт автоматики и узел связи, или просто Высоты, почти над самым проливом.

В 60-х годах на полигоне еще не было фургонов с регистрирующей аппаратурой и установок гарантированного питания аппаратуры переменным током. А поэтому недалеко от устья штольни строились металлические обвалованные сооружения МС, в которых размещалась регистрирующая аппаратура, основном катодные осциллографы. Регистрация велась на фотопленку с помощью фотоаппаратов, укрепленных перед экранами осциллографов. От датчиков, расположенных в штольне, к осциллографам шли кабельные трассы в коробах и трубах, и вероятность проникновения по ним в МС радиоактивных газов была достаточно велика. Поэтому главной задачей испытателей после взрыва было как можно быстрее проникнуть в MC и снять пленки, пока они не засветились. Рядом с МС строились большие деревянные сооружения ДС. В них размещались аккумуляторы, зарядные агрегаты, вращающиеся преобразователи постоянного тока в переменный, зарядно-разрядные щиты. Преобразователей было великое множество и, когда они все включались, вой раздавался окрест.

Для размещения аппаратуры подрыва заряда и приемной части аппаратуры автоматики вблизи устья штольни ставилось центральное сооружение автоматики ЦСА. В начале подземных испытаний аппаратура автоматики устанавливалась в металлических сооружениях, называвшихся ЦПС — центральное приборное сооружение, имевшее отсек автоматики и отсек регистрирующей аппаратуры. Впоследствии стали строить деревянные домики с отсеками для аппаратуры подрыва заряда и аппаратуры автоматики полигона.

Авласович Феликс Петрович — капитан первого ранга, инженер. Родился в 1934 г. В 1957 г. с отличием окончил Ленинградское высшее военно-морское училище инженеров оружия, минно- торпедный факультет, в 1965 г. - Военно-морскую академию по специальности автоматика, телемеханика и вычислительная техника. На Новоземельском атомном полигоне служил с 1957 по 1962 г., с 1965 по 1970 и с 1980 по 1985 гг. — в отделе автоматики, причем первые четыре года — на Паньковой Земле. В воздушных испытаниях ядерного оружия в 1957, 1958 и 1961 гг. — оператор программного автомата на командном пункте автоматики. Здесь представлен его очерк из книги воспоминаний "Частицы отданной жизни".

При строительстве ЦСА А-9 произошел комический случай. Военные строители закончили работу, поставив последнюю перегородку без дверей, вылезли через окно наружу и доложили об окончании работы. После чего были переброшены на другой объект. И все. Никакие силы вернуть их на законченный объект не смогли. Построено по проекту — вызывайте проектантов. Времени на вызов проектантов не было. Пришлось сделать пару ступенек внутри помещения и длинный наклонный трап снаружи. Так и ходили в окно все, в том числе и члены государственной комиссии.

Сигналы управления выдавались с командного пункта автоматики, находившегося в те годы на высоте, за Шумилихой, небольшой речкой, которая в жаркое лето, при таянии снегов на вершинах сопок разливалась до неимоверной ширины и имела дельту Амазонки. Для переправы использовались армейские понтоны, причем мост лежал местами прямо на дне мелкой речки. Для КПА был построен вполне приличный деревянный дом с аппаратурой, аккумуляторной, жилыми и подсобными помещениями и даже небольшим камбузом. На чердаке великолепно вялилась рыба. Начальник КПА Борис Константинович Васильев держал соорyжение в образцовом порядке, члены госкомиссии чувствова ли себя там, как дома.

Рядом с КПА стояло деревянное здание узла связи, чуть ниже, ближе к Шумилихе позже построили тоже деревянный приемный пункт телеметрии ППТ. Сооружения на высоте на зиму консервировались, и в начале лета туда высаживался десант для расконсервации и подготовки сооружений к испытаниям. В этих десантах приходилось участвовать и мне. Если случалась хорошая погода, то там, на высоте была сказка. А хорошая погода даже на Новой Земле иногда стояла неделями. Солдаты-строители, работавшие на открытом воздухе, раздевшись до пояса, приобретали великолепный красноватый загар. Тундра цвела. На южных подножиях сопок было не счесть самых разных цветов. Обычно цветы были крупнее листьев росли так близко друг к другу, что получался плотный ковер. В одном месте на площади примерно в две сотки плотно рос иван-чай. Цветы такие же, как у нашего, среднерусского, а стебель высотой всего десять сантиметров. Этот малиновый ковер виден был издалека. Даже песцы и собаки не пробегали через него, не хотели портить такую красоту.

Раньше всех расцветали голубая незабудка и малиновая камнеломка. Стебельков почти нет, мелкие цветки сидят на моховой кочке вплотную друг к другу. Эти кочки, голубую и малиновую, нужно было аккуратно срезать лопатой, положить на тарелки, подлить немного воды и поставить на стол. У видевшего эти букеты впервые захватывало дух. Потом начинало распускаться множество других цветов, некоторые даже с приятным нерезким ароматом. К середине лета все низкие места покрывались симпатичными белыми головками пушицы. Над цветами сердито трудились редкие, огромные, раза в два больше наших, обычных, шмели.

Вид с высоты был незабываемый, теперь уже многое стерлось, схему по памяти не нарисуешь, но кое-что вспомнить и даже зрительно представить себе можно. Прямо под высотой — узкий Маточкин Шар и его низкий северный берег. Пролив далеко виден на запад и на восток. Чуть восточнее Высоты он сжат дельтами впадающих речек, с юга Шумилихи, с севера, если не ошибаюсь, Потылихи. Ничего примечательного не было на северном берегу, кроме возвышающегося в нескольких километрах на северо-востоке пика Седова, красивой конической горы, одной из самых высоких на Новой Земле, немногим выше километра. На вершине почти все годы летом сохранялась снежная шапка. В тихую погоду гора отражалась в проливе, поворачивавшемся прямо под ней на восток, за выступ горного массива Лазарева. Налево, на юго-запад, вдоль пролива тянулась многокилометровая полоса низкого берега. По ней, форсируя на вездеходе несколько мелких горных речек, добирались до самого мыса Столбового — западного входа в Маточкин Шар. По пути на крепком сухом участке берега стояли развалины дома художника А.А. Борисова, который построил этот дом и жил там в 1905 году. Почти напротив дома Борисова на северном берегу пролива сохранились развалины большого поселка Лагерное, жители которого, как и все жители Новой Земли, были эвакуированы в середине пятидесятых годов перед началом воздушных испытаний.

Во всех этих местах я побывал не сразу, а в течение нескольких лет, постепенно, часто случайно. Не удалось побывать на восточном входе в пролив, где когда-то была метеостанция, в поселке Матшар. За время службы на Новой Земле иногда приходилось видеть кое у кого из старожилов книги со штампами "Лагерное" и "Матшар".

Когда я прибыл в поселок Северный впервые в 1965 году, в проливе еще можно было поймать гольца — отличную красную рыбу, немногим уступавшую семге, а может быть и не уступавшую. Ловили на самодельную блесну, сделанную из стальной столовой ложки на толстой жилке —  закидуху. Спиннингов почему-то не было, хотя кое-кто служил там уже несколько лет и мог привезти его из дома. На закидуху голец ловился редко, лучше было иметь сеть. Короткие сети плели сами — в длинных не было необходимости. Я тоже сплел девятиметровую сеть. Ее нужно было поставить наискось к берегу, зайдя в защитном костюме Л-1, а потом сидеть и ждать. Если попадался голец, поплавки дергались, сеть вытаскивалась на берег. Не скажу, что нам часто приходилось ловить рыбу. Работы было много, а оставить сеть в воде при наличии большого количества приезжих людей означало расстаться с ней неминуемо. Но однажды солнечной ночью мы с Юрой Кауровым (Георгий Алексеевич Кауров теперь начальник управления в Минатоме) очень быстро поймали двух гольцов по полтора килограмма каждый, тут же на берегу сварили эмалированное ведро ухи и вчетвером всю ее съели. Кто не ел ухи из гольца, может не поверить, но это так, оторваться невозможно. Если бы тогда мы поймали еще гольцов, мы бы прикончили и второе ведро ухи. Но Бог пожалел и рыбу и нас, больше мы не поймали. Шли годы, и голец перестал подходить к берегу районе поселка, видимо, для него стало слишком шумно и грязно. Командиры крупных подразделений, имевшие транспорт. высаживали бригады рыбаков подальше. Бригады имели лодки и помногу длинных сетей, а рядовые испытатели перебивались в свободное время ловлей сайки — мелкой рыбешки, которую нужно было ловить с пирса отвесным блеснением. Уха из сайки не шла ни в какое сравнение с ухой из гольца, но все-таки эта было уха. Или рыбный суп. Чем уха отличается от рыбного супа, известно всем рыбакам и не только рыбакам: если есть, что принять перед первой ложкой и в промежутках между ложками — это уха, если нет — рыбный суп.

В 1969 году и сайку ловить было практически некогда, т.к. готовились одновременно две штольни, а людей в отделах полигона не прибавилось. К тому же в нашем отделе автоматики заболел начальник, а новый начальник отдела так и не был назначен до конца работ. Но испытания есть испытания, и отдел, как и весь полигон, был готов к сроку.

Встал вопрос о синхронизации выдачи сигналов запуска на аппаратуру подрыва. Сигналы выдавались с КПА по радиорелейной линии. Использовались станции Р-401 с направленными антеннами, диаграмма направленности которых не захватывала оба ЦСА. Второй комплект антенн ставить не стали, сняли с антенн пассивные вибраторы, расширили диаграмму, и все пошло, как надо.

Я был назначен начальником ЦСА штольни А-9. Начальником ЦСА А-7 был рано ушедший из жизни Герман Александрович Гурин. Он же временно исполнял должность начальника отдела. Прямой связи между обоими ЦСА не было, общались в случае необходимости через коммутатор в поселке. А поселок перед испытаниями эвакуировался на корабли. Почему у командования не было уверенности в надежности телефонной связи, уже не помню, но было принято решение после окончания заключительных операций на ЦСА зажечь костры из автомобильных покрышек, такие, чтобы были видны на КПА и ЦСА. Они и были сигналом к возвращению групп заключительных операций.

В день испытаний все шло по плану. День выдался хороший, видимость отличная, ветер слабый, несмотря на осень. В темноте выехали на заключительные операции, доехали благополучно, все работало, приняли поканальные программы сигналов пуска, приняли заключительные, получили доклад от представителей МСМ, что и у них все в порядке, вылезли в окно, опечатали ЦСА, зажгли гору покрышек, дождались, пока дым не стал виден не только на КПА, но и на материке, такой же устрашающий дым с А-7 и поехали на Высоту. Герман Гурин по праву начальника выразил желание одному идти докладывать госкомиссии, я не возражал. Он вошел, я остался за дверью. Подождал немного, никто меня не вызывал, значит у членов комиссии вопросов ко мне не было. Пошел искать своих. На высоте все шло своим чередом. Свободный от работы народ за неимением постоянного места ютился по закуткам в ожидании момента взрыва, чтобы торжественно отметить успешное окончание очередного неординарного испытания сразу в двух штольнях, не проводившегося со времен печальной памяти штольни А-2. Нашел Володю Неганова (Владимир Николаевич Неганов впоследствии стал начальником кафедры Военно-морской академии, сейчас — профессор), мы где-то устроились и стали ждать. Вспомнили, как в прошлом году расконсервировали сооружения на Высоте. Лето тогда было великолепное, лучше, чем на Большой земле: погода отличная, плюс восемнадцать градусов в тени и солнце круглые сутки. У нас была сеточка, мы ее ставили западнее Высоты, подальше от поселка. Днем работали, а ночью проверяли. Иногда попадалась рыбина - другая, иногда нет, но жизнь все равно была отличной. Однажды в редкий выходной даже купались в проливе. И раза два расстроились, когда в сеть попались и задохнулись два белька маленьких детеныша нерпы.

Подходило "Ч". На Высоте начался отсчет времени. Народ стал выходить из помещений посмотреть, что получится. Наверное, кто-то волновался. Председатель государственной комиссии Георгий Александрович Цырков, начальник полигона, конструкторы изделий, руководители новых и наиболее ответственных методик, определяющих тротиловый эквивалент и параметры изделия, мичман-кок госкомиссии, кто-то еще. Но не мы — автоматчики. Старая добрая двухканальная система "Мрамор" еще ни разу нас не подводила. Не подвела и на этот раз. Земля вдруг содрогнулась и покачалась туда-сюда, гора над штольней А-9 вздрогнула и вспухла — это со склонов поднялась пыль. Кое-кто недружно крикнул "ура", кто-то бросил вверх шапку. Те, у кого было, чем отметить, пошли отмечать очередной крупный успех советской науки и промышленности. Мы, конечно, тоже.

По трансляции пошли команды, дозиметристы поехали на разведку радиационной обстановки, за ними начали вытягиваться машины с группой первого броска. Я же начал готовиться к убытию в Белушью, по случаю срочной командировки в Москву и Ленинград. Убывающие ждали команды по трансляции, стояли на площадке около КПА и смотрели вниз, на дорогу к штольням и пролив. Все шло по плану. Машины первого броска уже были далеко внизу, в проливе под Высотой стояла белоснежная "Татария" — гостиница для госкомиссии и высокопоставленных представителей многочисленных заинтересованных организаций, зафрахтованная в Архангельске, и рядом с ней большой черный ОС-30, а по-настоящему "Байкал", способный вместить весь поселок. Его славная жизнь печально закончилась на камнях у берегов Кольского полуострова. Жизнь пассажиров на "Байкале" существенно отличалась от жизни на "Татарии", где был ресторан и обслуга женского пола со всеми вытекающими отсюда последствиями. На "Байкале" было сурово и просто, как и положено на флоте. Но у нас было... Впрочем, на "Байкал" мы попали не сразу.

Вдруг что-то резко изменилось в обстановке. Люди внизу побежали к малому десантному кораблю, стоявшему у берега, и стали грузиться на него, кое-кто пешком побежал с Высоты вниз, имевшие транспорт набивали его людьми и тоже ехали к МДК. Догадаться было нетрудно: из штольни пошла радиация. Паники не было, но народ поторапливался. Никаких объявлений по трансляции не было. Мы с Негановым подхватили рюкзаки и чемоданы и тоже побежали вниз. Километр с лишним одолели очень быстро, но на МДК не успели. Тогда к берегу подошел катер, ткнулся в берег высоким носом, спустил с носа крутой трап из одной доски с перекладинами, и мы с нашими рюкзаками и чемоданами взлетели на него. Сначала нас высадили на "Татарии", потом пересадили на "Байкал". Мы стояли на верхней палубе и наблюдали за происходящим. Все было спокойно. И вдруг гора как бы вздохнула, от нее отделился рыжий вал и стал медленно расползаться, накатывать на сооружения и приближаться к проливу. На "Байкале была дана команда "Всем вниз!", и больше я ничего не видел. Ни паники, ни выражения недовольства медлительностью командования и отсутствием информации не было. Рассказывали, правда, что кто-то из больших полигонных начальников стоя в дверях каюты на "Татарии", с матом выбрасывал коридор верхнюю одежду, демонстрируя обалдевшим стюардессам великолепное неглиже. Я отношу это к рядовой полигонной травле, трудно поверить.

В одном из кубриков внизу мы с Негановым играли в шахматы. Местами народ мягко бурлил, высказывая разные предположения, но большинство было спокойно. У кого-то был самодельный прибор со световой и звуковой сигнализацией. Он часто мигал и трещал, но ничего не показывал. К тому же парень дорожил местом в организации и не очень распространялся о том, что и сколько показывает прибор. Скоро дали ход и проснулся я уже в Белушьей. Очень быстро уехал в командировку, а когда вернулся, вопрос уже не обсуждался, не принято было. Только недавно, уже оставив службу, узнал, что дозу мы получили, по теперешним сведениям, немалую, но до сих пор не знаю, какую. Узнал, что все участники испытаний полигона, кроме одного-двух, уехавших в командировки, проходили обследование в госпитале в Белушьей, но причина и результаты обследования не были записаны в медицинские книжки.