На пороге полюса

... Петербургская газета "Новое время" от 5 марта 1912 года, как обычно, открывалась траурными объявлениями:

"...в 40-й день кончины баронессы Елизаветы Михайловны Врангель будет отслужена заупокойная литургия и панихида в Скорбященской церкви при приюте калек".

— Я не имел чести знать баронессу Врангель, — сказал Визе и вернул газету.

— Смотри последнюю страницу! — посоветовал Павлов.

На последней странице Визе увидел заголовок: "К Северному полюсу".

В подвальной статье за подписью "М-е" довольно подробно и сочувственно рассказывалось о предполагаемой экспедиции к Северному полюсу некоего "капитана по адмиралтейству" Седова. Автор не скупился на похвалы ему:

"...И вот теперь появляется отважный человек с русским сердцем, молодой, полный энергии и веры в себя и в свою миссию. Прежние арктические экспедиции, так блестяще доведенные им до конца, залог того, что и в данном случае он не погибнет, а поддержит честь русского имени... План его совершенно не химера, а основан на самых строгих и точных расчетах. Средства же для экспедиции не только не велики, а до смешного малы — требуется всего 50 тысяч рублей".

"Дороги ведут в Арктику" — книга Григория Карловича Григорьева, рассказывает о полярном исследователе и путешественнике Владимире Юльевиче Визе. Автор описывает его открытия в Арктике и полярные экспедиции, которые создали Визе мировую известность. Книга охватывает темы метеорологии, океанографии, гляциологии и исторической географии. Здесь приведена глава "На пороге полюса" об участии В.Ю. Визе в первой части экспедиции Г.Я. Седова 1912-1913 гг.

"М-е" не сомневался, что будет собрана сумма в три-четыре раза большая, и первым вносил на экспедицию капитана Седова сто рублей.

— Читай дальше! — требовал Павлов и клал на стол одну газету за другой. В номере от 6 марта было им обведено красным карандашом письмо-обращение к жертвователям самого капитана Седова. С седьмого числа "Новое время" завело постоянный раздел "Пожертвования на экспедицию к Северному полюсу". За три дня был собран 731 рубль,

— Дело, кажется, действительно серьезное! — тихо сkaзaл Визе. — Участвовать в такой экспедиции — предел мечтаний!

— Я тоже так полагаю... И поэтому я ходил вчера к капитану Седову и, конечно, ратовал за пас обоих.

— С каким результатом?

— Пока без оного... Георгий Яковлевич не сказал ни "да" ни "нет". Просил нас обоих прийти сегодня с шести до восьми...

...Ровно в шесть друзья были у дверей дома номер три по Кирпичному переулку.

— Подождем звонить хотя бы минут пять, — предложил Визе, взглянув на часы. — Излишняя пунктуальность в данном случае может быть даже неприличной....

Дверь открыла кокетливая горничная в кружевной наколке и спросила нараспев:

— Как прикажете о вас доложить, господа?

— Докладывать не надо! — перебил ее хозяин дома, сам вышедший на звонок навстречу тем, кого ждал. Он застегивал на ходу свой китель. На плечах Седова серебрились погоны с черным просветом без звездочек. Капитан, высокий, плотный, слегка сутуловатый, ходил, как почти все моряки, враскачку. Он был большеголовый, скуластый, с высоким крутым лбом, переходившим в лысину. На его резко выдающемся подбородке словно была приклеена маленькая светлая эспаньолка. Говорил Георгий Яковлевич громко, увлеченно, подчеркивая слова резкими выразительными жестами. С ним было так легко и просто беседовать, что через десять минут Визе показалось, что он знает Седова уже давно. Они сидели в нарядной гостиной, где было много диванов, кресел, столиков из красного дерева на тонких золоченых ножках. На стенах, оклеенных узорчатыми темными обоями, все портреты офицеров и "штатских генералов". Среди них большой, во весь рост, портрет старика в белых брюках с ключом камергера, вышитом на отвернутой поле парадного мундира.

Он был писан, видимо, хорошим художником, сумевшим передать ироническую улыбку тонких губ и насмешливый взгляд больших, когда-то очень красивых, темных глаз... Посреди гостиной лежала великолепная шкура белого медведя. Она так же, как и простые корабельные часы, стоявшие на инкрустированном столике, дисгармонировала с общей обстановкой комнаты. Да и сам Седов с его темпераментной грубоватой речью и раскатистым смехом, большой и не очень ловкий среди изысканных, хрупких вещей, казался случайным гостем.

Он рассказывал молодым людям о том, как давно, еще в девятьсот третьем году, только произведенный в офицеры, побывал на стоявшем в Архангельске корабле "Америка":

— Это было отличное судно и великолепно снаряженное для достижения Северного полюса. Что и говорить, в погоне за славой миллионер Циглер денег не жалел. Чего там не было, и все первый сорт! Трюмы и палубы "Америки" были загружены разными деликатесами, меховой одеждой, всякой добротной утварью и оборудованием для зимовки. Мы, офицеры с "Пахтусова", приглашенные на "Америку", смотрели и завидовали... а нагловатый начальник экспедиции Фиала показывал нам свои богатства и хвастал. Было ему чем хвастать! Какие ездовые собаки! Сколько пони! Этих маленьких выносливых лошаденок американцы собирались тоже использовать для поездок по льдам. Фиала показал нам, русским морским офицерам, карту с маршрутами намеченных экспедиций к полюсу — американской, норвежской, английской, австрийской, итальянской... не было только русской. И стало мне так горько и обидно. С того дня мысль об экспедиции на Северный полюс не покидала меня. Где бы я ни был — на Амуре или в устье Колымы, в Крестовой губе или на Каспии, я мысленно готовился к походу на полюс. Кого только я не пытался привлечь к финансированию экспедиции! И вот, кажется, мечта моя сбывается... Чтобы не тратить лишних слов, дам вам прочесть свой рапорт начальству. Копия у меня сохранилась.

Седов вскочил, шагнул из гостиной и быстро вернулся, бережно держа в вытянутой руке большой лист, исписанный каллиграфическим почерком. Визе и Павлов нагнулись над докладной запиской.

Визе, кончив читать, поднял глаза на Седова, сидевшего в глубоком кресле в стороне от стола, и сразу заметил, что тот наблюдает за ним — видно, хочет узнать, какое впечатление производит составленный им документ. Увидев восторженный взгляд молодого человека, капитан улыбнулся. Визе ответил ему улыбкой, почувствовав, что они симпатизируют друг другу.

К докладной записке была приложена краткая "программа плавания". Ознакомившись с ней, друзья узнали, что экспедиция, достигнув Земли Франца-Иосифа, встанет там на зимовку, во время которой будет производиться разнообразная научная работа. К полюсу предполагается идти следующей весной, на собаках, группой в четыре человека.

"Вот бы попасть в эту четверку!" — подумал Визе и, как бы маскируя эту дерзкую, как ему показалось, мысль, спросил:

— Многие напрашиваются к вам в экспедицию?

— Желающих хоть отбавляй! — ответил Седов, — Да все люди не те, что надо. Каждый день приходят какие-то гимназисты да желторотые мичманы. В письмах предлагают свои услуги отец протодьякон да присяжный поверенный из Костромы... Расскажите теперь о том, что вы умеете да можете?

Визе начал вспоминать скитания по Лапландии. Павлов, то и дело перебивая, дополнял приятеля. Рассказ, как видно, был настолько красочным, что Седов встал;

— Простите, пожалуйста, по мне хочется, чтобы и жена вас послушала! — и он крикнул в открытую дверь: — Вера Валериановна, идите сюда! У нас тут интересно!

В гостиную вошла молодая, миниатюрная, очень изящная женщина. Визе встал, поклонился и невольно взглянул на портрет камергера. У жены Седова были такие же красивые, большие, темные, чуть грустноватые глаза, как и у старого придворного. Кем он ей приходился? Об этом не спросишь при первом знакомстве.

...Забежав вперед, скажу, что этот вопрос Владимир Юльевич Визе решился задать Вере Валериановне Седовой только через... тридцать пять лет. В день Веры, Надежды, Любови, как обычно, с букетом цветов он зашел поздравить жену полярного исследователя. Вдова Седова жила в Доме ученых, расположившемся в бывшем великолепном дворце на набережной Невы, рядом с Эрмитажем. Эта мужественная женщина, несмотря на предложения эвакуироваться, оставалась в Ленинграде в течение всей блокады. До глубокой старости она сохранила живость ума и не утратила интереса к окружающему. Ей было за восемьдесят, когда она впервые поднялась на самолете, отправившись в Москву выступать в телепередаче, посвященной Георгию Яковлевичу.

Визе в одно из последних посещений Седовой спросил ее, указывая на портрет камергера:

— Вы, вероятно, очень дорожите этой картиной?

— Это портрет моего дедушки. Он был очень ласков со мною…

… В памятный вечер первой встречи с Седовым Визе стал иллюстрировать свой рассказ о Лапландии музыкой. Он сел за рояль и заиграл лопарские мелодии.

Однако вскоре для Седова наступила пора разочарований и неудач. "Законодательное предположение", подписанное пятьдесят одним влиятельным членом Государственной думы, к всеобщему удивлению, было отвергнуто Советом министров Российской империи. Отказ в выдаче денег правительством был мотивирован тем, что якобы "соображения об условиях практического осуществления обсуждаемого путешествия представляются недостаточно обоснованными, причем вообще намечаемая экспедиция лейт. Седова носит несколько непродуманный характер".

Григорович двурушнически отказался от поддержки Седова, изменило ему и "Новое время". В газете появился фельетон известного "мракобеса журналистики" Меньшикова "Великие предприятия", плоско острившего: "Как Америку, Северный полюс можно открыть только один раз. Так что непонятно, о чем хлопочет Седов, поскольку Пири уже был на полюсе".

— Невежда! — воскликнул Визе, прочтя эту писанину, и принялся объяснять обескураженному Павлову, зачем надо стремиться на полюс. Он уже много дней провел в библиотеке и изучил все, что было возможно, в связи с предполагаемым путешествием.

— Да, конечно, Роберт Пири "открыл в апреле девятьсот девятого года Северный полюс, но он от этого не стал менее неведомым и таинственным, — убеждал он друга. — Этот американец двадцать три года жизни потратил на достижение полюса. Надо отдать должное его мужеству и упорству. Каждый раз после очередной неудачи он вновь брался за организацию следующего похода. Но затраченные им усилия, как мне кажется, не соответствуют достигнутым научным результатам. ...Задача не в том, чтобы "открыть" полюс, а провести там основательные научные наблюдения. Георгий Яковлевич собирается провести такие исследования. Настойчивости его нет предела, думается, что он преодолеет все барьеры на пути к полюсу, сколько бы их не появилось...

Седов продолжал борьбу. Денег не было. Их надо было срочно добывать. "Новое время" собрало лишь несколько тысяч рублей. Распространялись специальные жетоны для пожертвователей на экспедицию к Северному полюсу. Но это дало гроши. Георгий Яковлевич в разных городах России читал лекции, после которых проходил сбор пожертвований. Наконец, когда стало очевидным, что нужную сумму не собрать, владелец "Нового времени" Суворин скрепя сердце согласился кредитовать экспедицию, но не спешил выдать векселя, хотя ждать больше было нельзя — лето было в разгаре, а арктическая навигация очень коротка,

… Визе с Павловым приехали в Архангельск вслед за Седовым. Высокое солнце нещадно пекло. Проедут по немощеным улицам телеги и поднимут тучи пыли, медленно оседающей на черно-белых полосатых полицейских будках, на красных цветках герани, непременно выставленных в окнах двухэтажных деревянных домишек вдоль деревянных же тротуаров-мостков, спасавших архангелогородцев от непролазной грязи в непогоду. В городе от духоты и пыли царит какая-то сонная одурь. Дремлют нищие на паперти кафедрального собора; спрятались от жары приказчики лавок гостиного двора и не зазывают покупателей; собаки лежат в тени у заборов и не лают от лени; безмятежно спят у порогов кабаков матросы. Только у Северной Двины, над которой от зноя стоит легкое марево, звучат звонкие мальчишеские голоса. Здесь полно купальщиков. Сбросив одежонку, ребята кидаются с набережной в прохладу реки, не обращая внимания на радужные змейки смазочного масла на темной воде, на плывущие мимо буро-желтую пену, грязные бумажки и гнилые щепки.

Оживленно и в новеньком двухэтажном бревенчатом доме на набережной предместья Соломбала, где разместился "штаб" экспедиции на Северный полюс. Здесь живут участники похода, кое-кто вместе с женами, которые приехали их проводить. Среди них и Вера Валериановна. Вот она в белом платье со шлейфом и широкополой шляпе со страусовыми перьями, поджидая извозчика, чтобы поехать в город, зашла за загородку на дворе, где отчаянно лают и грызутся пушистые, остроносые, с торчащими кверху ушами сибирские лайки. Их доставили из Тобольска за 3000 рублей. Лаек только тридцать, а нужно более ста.

Вера Валериановна смело бросает псам куски хлеба и сахара. Рядом с ней молодой матрос Григорий Линник, опытный каюр, бывший золотоискатель с Дальнего Востока, нанявшийся к Седову еще в Петербурге, когда он узнал из газет о походе к полюсу. Линник стал "воспитателем" собак экспедиции и охраняет сейчас "капитаншу" от своих бойких питомцев.

Их лай переходит в злобный вой, когда во двор въезжает обоз. На телегах ломовиков бочки с кислой капустой. Чего только не требуется экспедиции! Людям, отправляющимся надолго в глубь Арктики, надо взять с собой, кажется, все, кроме льда, морозов, снежных бурь и северных сияний.

Седов мечется по городу в поисках самых разнообразных вещей — от астрономических приборов до закваски для хлеба. Он торгуется с поставщиками, пишет векселя, уговаривает купцов подождать с уплатой, делает долги, пробует солонину, выбирает консервы, заказывает меховые мешки, бегает по портовым и губернским канцеляриям. Донимают чуть ли не ежедневные званые обеды в его честь с обильными возлияниями шампанского и пышными речами, устраиваемые "отцами города" и деятелями суворинского комитета. За июльские суматошные недели Седов осунулся, похудел, стал крайне раздражителен. Он спешит не опоздать бы с отплытием, не отложить бы, не дай бог, экспедицию на будущий год. С энергией одержимого он старается все делать сам и, конечно, не успевает.

Чаще и чаще начальник экспедиции дает хозяйственные поручения своим научным помощникам. Визе не только собирает и налаживает секстанты, ветромеры, термометры для глубинных измерений и другие хрупкие и капризные приборы из блестящего металла и стекла, разложенные на длинном столе в большой комнате штабного домика, но и покупает сухую горчицу и лимоны, считает бочки с треской и мешки с сахаром, которые сгружаются на просторном дворе. Двор весь уставлен ящиками, кадками, тюками. Все комнаты первого этажа завалены мехами, валенками, фуфайками, ружьями, коробками с пистонами... Из окон видно парусно-паровое судно с двумя высокими мачтами и наблюдательной бочкой на вершине одной из них и двумя пушками на баке. На свежевыкрашенном в белую краску капитанском мостике надпись большими буквами: "Св. мученик Фока". Судио экспедиции пришвартовано к причалу, у самого домика в Соломбале.

Визе был разочарован, когда впервые поднялся по трапу на старую зверобойную деревянную шхуну. Она насквозь провоняла ворванью, была грязна, невелика по размерам и никак не производила впечатления судна, способного прокладывать себе дорогу во льдах. Нет, совсем другим, мощным, стальным, белоснежным представлял он себе корабль, на котором пойдет в свой первый арктический поход. Визе не постеснялся сказать об этом Седову.

— А я счастлив, что сумел зафрахтовать такое судно, как "Фока", и совсем за недорогую плату, — ответил, улыбаясь, Георгий Яковлевич. — И вы, Владимир Юльевич, измените свое мнение, когда познакомитесь с его биографией.

"Биография" "Фоки" на самом деле примечательна. Он был построен сорок два года назад норвежскими судостроителями, накопившими богатый опыт создания крепких и маневренных арктических судов, способных переносить штормы, сжатие льдов, подводные удары айсбергов, "Гейзер" — таково было первоначально имя шхуны — около трех десятков лет плавал в Гренландском море. Новые владельцы — русские зверобой окрестили его "Святой великомученик Фока". Они водили "Фоку" в Белое и Карское моря, к берегам Новой Земли и даже на далекий Грумант, как значится на старых картах Шпицберген.

"Фока", можно сказать, был родным братом и знаменитой <<Веге", на которой Норденшельд прошел по Северному морскому пути, и "Заре" русского путешественника Толля, погибшего 1902 году у острова Беннетта.

Узнав о таком знатном "родстве", Визе с интересом стал при сматриваться к полярному ветерану "Фоке".

Седов не скупился на похвалы:

— Каков ледяной пояс — настоящая деревянная броня в дюжины дубовых брусьев! Все части корпуса— кильсон, форштевень, дейдвуд — раза в два толще обычного!

— А что такое кильсон и дейдвуд? Я ведь сухопутная крыса и этих премудростей не знаю, — спросил Визе.

Седов рассмеялся:

— Дайте срок и мы вас оморячим... А кильсон — брус, который кладется внутри судна поверх шпангоутов. Дейдвуд — нижняя узкая часть носа и кормы, заделанные брусьями. Надеюсь, поняли?.. Нет, нам просто повезло с "Фокой". Прямо надо сказать — вовремя его владелец Дикин запутался в долгах! Дикин со своей командой и поведет судно... Я уверен, что этот самый "Фока" доставит нас к полюсу...

Дикин в последнюю минуту, когда Седов уже написал в толстом корабельном журнале приказ номер один о выходе экспедиции, отказался идти в плавание. По наущению владельца "Фоки" его служащие — штурман, механик, помощник механика, боцман, часть матросов — тоже заявили, что не идут в рейс. Накануне отплытия в труднейшую экспедицию на корабле не оказалось командного и достаточного рядового состава.

Седов стал набирать команду из первых попавшихся людей, о чем вскоре ему пришлось очень пожалеть. Но другого выхода у него не было. Он спешил, чертовски спешил. И так старт похода откладывался со дня на день.

Долго ждали обещанного морским ведомством радиотелеграфиста с рацией. Тот так и не прибыл. Седов и на это махнул рукой.

Визе, перейдя жить на "Фоку" в одну каюту с Павловым, обновил специально купленную клеенчатую тетрадь. Систематически дневника он, однако, не вел, а делал записи от случая к случаю.

"...Сегодня мы должны, наконец, выйти в море. Однако портовые власти чинят нам препятствия. Утром нам было заявлено, что, пока "Фока" сидит в воде выше ватерлинии, судно из порта не выйдет. Как Седов ни старался доказать, что перегрузка ничтожна и практического значения не имеет, формалисты из порта стояли на своем. Тогда Седов пришел в бешенство и приказал сбрасывать на пристань палубный груз. Полетели ящики, тюки, бочки — все что попадало под руку. Кто-то заметил Седову, что в числе других грузов был выброшен ящик с нансеновскими примусами. "К черту, обойдемся и без них!" — ответил Седов, все еще разъяренный". Спрятав карандаш и захлопнув тетрадь. Визе задумался. Павлов, одетый, дремал на койке.

— Раздевайся, Михаил! Сейчас потушу лампу... Знаешь, мне кажется, у нашего начальника эмоцио превалирует над рацио... И это не очень радует!

... Наконец наступил долгожданный день. Буксир привел "Фоку" из Соломбалы на самое парадное место архангельской Соборной пристани. Дымит его высокая труба, и колышутся на легком ветерке яркие флаги расцвечивания на стройных мачтах. Воют ездовые собаки в клетках на палубе.

На пристани полно народа. Архангельск торжественно провожает экспедицию на Северный полюс. Играет военный оркестр. Суетятся фотографы. Долговязый Пинегин, художник и кинооператор экспедиции, без устали вертит ручку своей камеры темного ящика на тяжелой треноге. В толпе народа черные сюртуки, офицерские мундиры, светлые платья дам и их раскрытые цветные зонтики от солнца, очень много золотистых и серебристых парчовых риа,

По трапу, устланному красной ковровой дорожкой, городской голова в купеческой бекеше, позвякивая медалями на груди, вносит на "Фоку" пожертвованную кем-то икону в богатом окладе За ним Седов белом кителе ведет под руку Веру Валериановну. На корабль поднимаются губернатор, полицмейстер, чиновники, гласные городской думы,

— Что и говорить, проводы пышные, какова будет встреча по возвращении? — шепчет Визе Павлову, стоящему рядом с ним из палубе. Они, как и все участники экспедиции, оделись по-праздничному.

В три часа дня 27 августа Седов на капитанском мостике потянул ручку гудка. Раздался протяжный рев старой сирены. Только он стих, послышался громкий голос начальника экспедиции:

— А-а-а-тдать носовые!

Звякнул машинный телеграф.

"Фока", провожаемый приветственными возгласами толпы, гудками пароходов, стоявших в порту, и даже выстрелами из пушек зверобойных судов, медленно стал отходить от пристани. Вокруг него сновали катера и моторные лодки.

Он проплыл вдоль городских берегов с редкими строениями и лесопильными заводами и остановился для догрузки на месте впадения Северной Двины в море.

На следующее утро барка, доставившая последний груз, речной пароходик с провожавшими женщинами ушли обратно в Архангельск.

Первая русская экспедиция к Северному полюсу тронулась в путь.

Форштевень "Фоки" разрезал спокойное и ровное, как зеркало, в тот день Белое море. Корабль шел медленно, без парусов, держа курс "Норд". Тихо и спокойно вокруг. Слышны лишь всплески легкой волны, разбивающейся о борт, да мерный стук паровой машины.

Визе не уходил с палубы, любуясь игрой облаков и солнца оживлявшей морской простор, разнообразившей окраску водной шири, то густо-синей, то сероватой, то изумрудной. Он вдыхал полной грудью холодноватый, бодрящий воздух. Если бы кто-нибудь спросил, счастлив ли он, начинающий полярник ответил бы утвердительно — ведь сбывалась его мечта о дальних походах, о неведомых землях, на которые не ступала нога человека, о ледяных пустынях. С увлечением приступил Визе к исполнению своих обязанностей. Работы было много. Каждую четверть часа делались промеры глубинным лотом. Каждый час определялись солености поверхностного слоя воды и ее температура. Через четыре часа производились метеорологические наблюдения.

Визе быстро "оморячивался". Этому способствовал распорядок. введенный Седовым на корабле. Многое им было поставлено на военную ногу. При звуке склянок, бивших через четыре часа, вставали на дежурство вахтенные начальники. Они, кроме участия в научных работах, помогали дежурному штурману прокладывать курс, следили за порядком на палубе.

Вскоре Визе получил "морское крещение" ураганным ветром и волной. После достаточно сильного шторма в Белом море, когда пришлось рулевого привязывать к штурвалу и в корпусе "Фоки" оказались щели, по тихому в начале Баренцеву морю, при попутном ветре подошли к Новой Земле. Показался невысокий, совершенно голый берег полярной пустыни, "полной снегу и льдов". как назвал ее Виллем Баренц. Дальше на север появились освещенные солнцем горы с торчащими клыками вершин, разрезанные глубокими пропастями, прочерченные сверху вниз снежными полосами. Вокруг вершин Новоземельского хребта недвижимо стояли разорванные на клочья ватные облачка. Это было грозным предзнаменованием.

— Видите! — сказал обеспокоенно Седов, опуская бинокль. — Облака принесло с востока, с Карского моря. Там буря. Скоро она придет и сюда... Надо получше задраить люки, закрепить клетки с собаками и весь палубный груз.

Боцман и матросы не успели выполнить этот приказ, как закипело море, словно вода в котелке на сильном огне. Невесть откуда появились буревестники. Барометр быстро падал. Ветер все крепчал. К ночи он достиг ураганной силы — десять баллов.

Вахтенный начальник Визе 6 сентября отбывал "собаку", как моряки зовут дежурство с двенадцати часов ночи до четырех утра. Это была, пожалуй, самая страшная ночь в его жизни. Непроглядная тьма. В реве бури можно различить отдельные ее голоса скрип остова корабля, стук в борта оторвавшегося груза в трюме, треск снастей, хлопанье парусов, надутых так, что вот-вот они лопнут, отчаянный вой мокрых псов, выкрики людей, борющихся со штормом. Страшная сила так бросает "Фоку", что он, задирая нос, чуть не выпрыгивает из воды, то поднимает высоко корму, зарывая форштевень в пене воли. Корабль резко переваливается с бока на бок. Из-за дикой качки чуть ли не полкоманды вышло из строя. Даже капитан Захаров не выдержал, спустился к себе в каюту. У штурвала стоит Седов, старается перекричать бурю знаками показывает рулевому курс. Водяная пыль хлещет в лицо, слепит глаза. Волны перекатываются не только через палубу, по и достигают капитанского мостика. Один, особенно мощный и высокий вал чуть не сшиб вахтенного начальника с ног и не увлек за борт в морскую пучину. Только уцепившись изо всех сил за поручни, Визе избежал гибели.

На мостик то и дело поступают тревожные донесения... Оторвало клетку с собаками, и она носится по палубе с ее обезумевшими обитателями.... Волны слизнули судовую шлюпку, а другую разбили о борт... Одна за другой лопаются снасти... Разорвало парус-бизань... засорились помпы, и вода быстро прибывала в трюм, отчего судно все ниже и ниже садилось.

На широте в 75° Седов резко изменил курс и повел "Фоку" к берегу Новой Земли. Рискуя налететь на подводные скалы, на рассвете совсем близко от грозно выступавших из пены рифов судно подошло к мысу Сухой нос и бросило якорь в закрытом от ветра, относительно безопасном месте.

Трое суток здесь залечивали раны, нанесенные кораблю штормом, а потом пошли к Крестовой губе, чтобы пополнить запас пресной воды и послать домой последнюю почту.

Остановились у астрономического знака — огромного деревянного креста, поставленного здесь Седовым два года назад, во время его исследований Новой Земли. Отсюда пешком, по колено в снегу, часто проваливаясь в глубокие сугробы, группа, в которую входил и Визе, пошла в колонию "Ольгинская". По календарю была первая декада сентября, а здесь, в полярной стране, только большие камни остались не занесенными снегом. Птицы летели на юг. Нарастал береговой ледяной припай. Нужно было очень торопиться, чтобы достичь еще далекой цели.

Колонисты ожидали на днях последний в эту навигацию пароход "Ольга". С ним Седов решил отправить обратно в Архангельск пятерых членов судовой команды, нанятых накануне отплытия, — боцмана, оказавшегося наркоманом, повара, не умевшего готовить, и трех никудышных матросов.

Седов дал прочесть Визе свой рапорт начальнику гидрографического управления. В нем были и такие строки: "К полюсу отправлюсь на 60 собаках с двумя рабочими и географом Визе. Около 1 марта 1913 года экспедицию поручу командиру судна Захарову".

В одном из посланий к другу в Петербург Визе писал:

"...Георгий Яковлевич, пожалуй, самый симпатичный человек на судне. Он беззаветно смел, очень искренен и задушевен, полон силы, энергии и бодрости. Всякое дело, будь то серьезное или пустяк, он делает с огромным энтузиазмом, отдается ему всей душой. Если он работает — он весь уходит в работу, если веселится, то веселится больше и искреннее всех. Когда он весел, он напоминает ребенка. Редко я слышал такой искренний смех, как у него. Иногда он садится за пианино и грубым голосом поет песенки, аккомпанируя себе фальшивыми аккордами. Нужно видеть, с каким увлечением он делает это! Его слова: "Я везде с вами и впереди вас" — не пустая фраза. Он действительно всегда впереди нас в работе и веселье. Наряду со смелостью он обладает большой долей легкомыслия ("авось") и огромной дозой упрямства и самолюбия. Он держится свободного образа мыслей, хотя в этом отношении военная служба несомненно наложила на него отпечаток. Поэтому бросаются в глаза противоречия в нем..."

Седов особенно любил напевать шуточную оду "Фоке", слова и музыку которой сочинили Павлов и Визе:

Говорили "Фока" плох
Выйди в море, скажешь — ох!
Не корабль — просто корзина,
Вместо дуба — гниль, резина.
Не скажу теперь врагам,
Ненавистным дуракам:
""Фока" мученик святой"
С гордо поднятой кормой,
Крепок! Мчится в ураганы,
Ходит в льды и океаны,
Не боится ничего...

Свои лучшие качества "Фока" обнаружил во льдах. Сначала встретились одиночные айсберги. Белыми лебедями плыли они на горизонте. Потом стали попадаться дрейфующие ледяные поля. У берегов припай рос не по часам, а по минутам. Кромку льдов "Фока" старался огибать, держа неукоснительно курс на север, хотя приходилось все время лавировать, отыскивая удобные протоки и полыньи. Пространство свободной воды все уменьшалось. его затягивало молодым ледком, который довольно легко разрезало экспедиционное судно, идя под парусами. Но с каждой пройденной милей крепость и толщина ледяных полей увеличивались. "Фока" наваливался на льдины своим тяжелым дубовым корпусом и долбил их. Не всегда это удавалось. Иногда приходилось отступать по нескольку раз, брать разгон и таранить еще и еще неподдающуюся льдину. Машина корабля работала полным ходом, корпус его дрожал и поскрипывал. Но многие белые препятствия нельзя было преодолеть и приходилось обходить их по извилисты протокам. "Фока", слушаясь руля, вьюном вертелся среди льдов.

Ртутный столбик термометра падал.

— Паршивый мороз! Вы понимаете, какое дело? — начальник экспедиции сказал Визе. Дело было ясное — надежда на достижение Земли Франца-Иосифа исчезла окончательно. Но великий оптимист Седов не думал сдаваться.

Восемнадцатого сентября Визе записал в дневник:

"...Вчера Г. Я. говорил, что если мы доберемся до северной оконечности Новой Земли, то он пойдет оттуда по плавучим льдам на Землю Франца-Иосифа, а дальше — на полюс... Трудно бедняге расстаться с мыслью о полюсе".

Вскоре море вокруг превратилось в погреб, набитый обломками льда. Пошел снег. Он навис тяжелыми белыми хлопьями на вантах, покрыл палубу. Старик "Фока" будто поседел.

Снегопад перешел в пургу. Все последующие дни свинцовое небо низко нависало над кораблем, падали и кружились в холодном воздухе пушистые снежинки. Лед то сгущался, то расходился, льдины, качаясь на волнах, ударяли в борта "Фоки". Зима 1912 году наступила необычно рано, ледовая обстановка была крайне тяжелой.

Спустившись с грот-мачты, Седов понуро сказал:

— Тут надо ехать на санях, запряженных собаками, а не идти на пароходе!

Все усилия "Фоки" пробиться вперед кончились крахом. В борьбе со льдами побеждали не люди, а стихия. Сплошным белым панцирем закрыты все полыньи и проходы. "Фока" встал на якорь в маленькой бухте у острова Панкратьева. Дальше ему ходу не было.

Ровно через месяц после отплытия из Архангельска Седов отдал приказ выпустить пары из котлов и объявил в кают-компании:

— Экспедиция будет зимовать здесь... на пороге полюса!

— Порог-то очень отдаленный, — скептически заметил Визе.

Предстояло пробыть год на одном месте. Никто еще после Баренца не зимовал так далеко на севере Новой Земли. Наступала полярная зима со сплошной непроглядной ночью, трескучими морозами и снежными бурями. Визе в кают-компании шутливо продекламировал запомнившиеся ему стишки:

Еще суровее природа,
Еще пустыннее поля...
И солнца красного полгода
Не видит Новая Земля.
Моря и снежные пустыни....
Валы прибрежные ревут,
И иногда на шаткой льдине
Медведи белые плывут
 

Седов одобрительно похлопал его по плечу. Он не терял оптимизма и в первом же своем приказе, отметив, что Арктика часто путает планы и заставляет менять расчеты, объявил, что "нет худа без добра", и дал указания немедленно приступить к планомерной и энергичной исследовательской работе. Члены экспедиции получили дополнительные нагрузки. Визе был назначен заведующим библиотекой. Врач экспедиции, ставленник господ из "Нового времени". Кушаков стал по совместительству завхозом. Пинегину поручалось помогать Визе по метеорологической части и замещать его во время отлучек.

Немалого труда стоило наладить работу метеорологической станции в новых условиях. Мельчайшая снежная пыль проникала закрытые части самопишущих приборов — термографов и гидрографов. Надо было приспосабливаться к перемене лент на морозе и в бурю. Простейший дождемер и тот доставлял множество хлопот. Пришлось сооружать загородки из льда и снега, чтобы ветер не выдувал из этого металлического конуса атмосферные осадки. Визе и Пинегин изобретали, и не всегда удачно, способы предохранения приборов от оледенения, ломали голову над тем, как сделать, чтобы прорубь не замерзала и ее не заносило снегом. На жестоком морозе кожа примерзала к металлу и на пальцах выступала кровь. Сделать астрономическое наблюдение на стуже и ветру было сложно и мучительно, но, несмотря на непогоду, научные работы выполнялись точно по графику.

Седов совместно с Визе проводил подробную мензульную съемку окрестностей. На планшете вырисовывались точные очертания берегов и ближних гор. И тут выяснилось, что старые карты врут. Судя по ним, "Фока" стоял в открытом море, а на самом деле он зимовал у самого берега.

Надо было определить астрономически несколько точек между зимовкой и полуостровом Адмиралтейства. Для этого Визе с не разлучным другом Павловым и матросом Шестаковым 17 октября отправился в первый санный поход. Седов написал для них подробную инструкцию, кончавшуюся такими словами: "В случае если вам не благоприятствует погода и из-за этого затормозится работа, то не огорчайтесь и скорее возвращайтесь обратно домой, хотя бы программа не была выполнена. Позднее время зимние погоды послужат оправданием ваших действий... Забота о личном здоровье и здоровье ваших спутников составляет один главнейших пунктов программы путешествия".

Тройка отважных отсутствовала одиннадцать дней и смогла пройти за этот срок на юг только 42 километра. Дорога в это время года оказалась непроходимой. В пути в конце короткого дня на путешественников обрушилась вьюга. Они поставку на ровном месте, разожгли примус, приготовили не то поздний обед, не то ранний ужин, поели сами и накормили собак. По неписанным законам севера собаки спали на снегу возле палатки с подветренной стороны. Только любимчик Визе Пират — очень умный рослый пес с длинной огненной шерстью был взят на ночлег в палатку. Он спал, свернувшись клубочком на меховом мешке, согревая своим теплом ноги людей. Среди ночи Пират стал скулить. На него не обращали внимания. Тогда нес залился лаем. Первым проснулся Визе и почувствовал какую-то странную влажность. Высунувшись из спального мешка и засветив фонарик, к ужасу своему, увидел, что он и его товарищи лежат в воде. Молодой лед на котором стояла палатка, не выдержал тяжести и прогнулся. Хорошо, что в этом месте, у самого берега, глубина была ничтожна, но все вещи промокли. Набрав плавнику, развели костер и высушили одежду. Но весь провиант так пропитался морской водой. что на обратном пути ели соленые сухари, пили соленый чай с соленым шоколадом и таким же печеньем.

Из этого похода Визе вернулся с первым арктическим "троФеем" — "розой" — болячкой на отмороженной щеке. Но все-таки он сказал другу:

— Мне здесь нравится. Очень нравится!

Седов долго беседовал с ним в своей тесной каюте, где рядом с койкой на маленьком письменном столе стоял портрет улыбающейся Веры Валериановны. После этой беседы Визе записал в дневник: "...Г. Я. все продолжает думать о полюсе. Он упрям и наивен. В феврале он хочет отправиться отсюда, с Новой Земли, пешком на Землю Франца-Иосифа. По плану одним из участников этой "прогулки" являюсь я. Самое печальное то, что нелеп не только план зимнего похода с Новой Земли на Землю Франца-Иосифа, но и поход с Земли Франца-Иосифа на полюс. Нужно совершенно не знать полярную литературу, чтобы с таким снаряжением, как наше, мечтать о полюсе".

Со снаряжением экспедиции дело обстояло действительно плохо. Сказались спешка и недостаток средств. Продуктов хватило бы на три года, но не все было должного качества. Жулики-купцы, например, подсунули тухлую солонину. Недоставало удобной теплой одежды. Угля оставалось лишь на пять суток хода — и это после плавания под парами только в течение одного месяца! Хуже всего было с наземным лающим транспортом. У Пири было двести тридцать собак, у Седова — восемьдесят пять. Из них только три десятка из Тобольска — настоящие ездовые псы, Пятьдесят пять "архангельских лаек" оказались чистокровными дворниками. Их поставил рекомендованный Седову важным чиновником из губернской канцелярии некто фон Вышмирский, бравший по пятьдесят рублей за собаку.

— Им красная цена по полтиннику, — возмущался в Архангельске бывший каюр Линник, принимавший собак по заданию начальника экспедиции. — Таких псов сколько угодно можно собрать по дворам, а на живодерке их полным-полно...

Кое-кто из участников экспедиции выбрал себе из сибирских собак фаворитов. Псу-любимцу разрешалось входить в каюту и спать там в морозные ночи. Ему приносили из кают-компании "гостинцы". Баловнем Визе и Павлова был умница Пират — драчун и работяга. Кстати сказать, при возвращении седовской экспедиции только семь выживших псов были привезены обратно на Большую землю. Среди них был Пират. Его заперли в клетку зоопарка. Свободолюбивый хитрый Пират сумел бежать из "тюрьмы" на волю...

Седовским любимцем был белоснежный силач Фрам. Пес, положив морду на вытянутые лапы, мог часами смотреть грустноватыми глазами на хозяина, погруженного в мрачные думы, неподвижно сидевшего в каюте, подперев голову руками.

Временами упадническое настроение Седова сменялось бурным весельем. Он придумывал праздники для команды и сам с азартом режиссировал их. В традиционный праздник моряков — день "Зимнего Николы", 19 декабря, заснеженный "Фока" был иллюминирован. Под салют китобойных пушек зажгли по бортам, на мачтах и кантах плошки — консервные банки с медвежьим жиром. Вспомнили, что при переходе экватора моряки справляют праздник Нептуна, и, хотя полярный круг был давно пересечен, перенесли этот южный обычай на север. В составления сценария с злободневными шутливыми стихами деятельное участие принимал Визе.

Визе стал признанным литератором экспедиции. Его подпись как официального редактора стояла под рукописным журналом "Кают-компания". К новому году журнал был выпущен в размере газетного листа.

В газете был отдел "Северная война" с "фронтовыми сводками" о стычках с белыми медведями, фельетон, рассказ, стихотворения, много объявлений.

На торжественном обеде "праздничным гусем" был бифштекс из медвежатины. Потом состоялся большой концерт "по заявкам публики". Визе не отходил от пианино, то аккомпанируя певцу Павлову, то наскоро сколоченному хору, то исполняя сольные номера.

Стояли настоящие крещенские морозы, ртутный столбик термометра опускался до отметки "сорок девять". Но, несмотря на холод и сложные бури, Визе и его помощник каждые четыре часа сбегали по сходням, сооруженным плотниками, с корабля и, проваливаясь по колено в снегу, шли на метеостанцию...

Корпус "Фоки" трещал от холода, по внутри его было тепло, как в жилом доме. В каютах, в матросском кубрике и "офицерской" кают-компании, накаляясь докрасна, топились чугунные печки. Дров хватало. Берега бухты были завалены плавником. Океан выбросил здесь бревна, распиленные доски, стволы деревьев с корнями, части кораблей, разбитых невесть когда и где. По соседству с зимовкой сделали много интересных находок: обломок доски с выжженной надписью "1797", старинный корабельный блок, женский деревянный башмачок, бронзовый гвоздь в куске дерева, стеклянные шары, употреблявшиеся рыбаками вместо поплавков... Вероятно, многие из этих "даров океана" приплыли сюда за тысячи километров из теплых вод, омывающих жаркие страны.

Визе радовался каждой такой находке и кое-что прятал для своей коллекции "сувениров" Арктики, которую начинал собирать. Он был, пожалуй, занят больше всех других членов экспедиции, но все же находил время участвовать в ближних экскурсиях (далеко во тьме полярной ночи не решались уходить), в охоте на медведей, совершенствовать по самоучителю свои знания английского языка и ежевечерне играть на пианино. Он засиживался за инструментом до полуночи, когда все на "Фоке" давно уже спали. Часто в кают-компании с ним оставался Седов и просил сыграть его любимые произведения Бетховена, Вагнера.

В феврале, когда еще не проглядывало солнце, начали готовиться к далеким санным походам. Весной до начала навигации надо было привести в порядок карту Новоземельского берега и исследовать по возможности внутренние районы. Снаряжались три партии. Седов решил лично пройти вдоль западного побережья Новой Земли. Задачей Павлова было геологическое изучение Новой Земли. Визе собирался пройти по ледникам Новой Земли под семьдесят шестым градусом северной широты и заняться съемкой Карского побережья.

30 марта, в солнечное утро, на мачте "Фоки" взвился "прощальный привет", составленный из флагов международного свода сигналов. Раздался салют. Стреляли из ружей и револьверов. Все обитатели "Фоки" провожали Визе и Павлова. Седов уходил на следующий день.

Визе шел впереди по вязкому снегу, прокладывая путь и беспрестанно криками подгонял собак.

Им было трудно. На нарте семнадцать пудов продовольствия и снаряжения. А собаки отощали за зиму. В запряжке шесть "архангельских лаек" и только четыре настоящих ездовых пса. Хорошо, что "флагманом" у них Пират. Нарту подталкивал сзади матрос Платон Коноплев.

Нарта Павлова двинулась одновременно. Обоим друзьям предстояло пересечь Новую Землю в самой ее широкой части, в одном направлении, и они решили оказывать в пути помощь друг другу. Когда подошли к крутому леднику Таисия, собаки остановились и стали недоуменно глядеть на людей, словно спрашивая: "Неужели вы думаете, что мы такие дураки, что потащим нарту по этому склону?" Только верный друг Пират, натужась, с лаем бросался вперед, по, конечно, сдвинуть один тяжело груженную нарту не мог. Другие же псы не вставали.

Собаки Павлова тоже не шли. Тогда всех двадцать упиравшихся псов запрягли вместе и при помощи людей, тянувших изо всех сил поочередно, втащили нарты на глетчер.

C yтpa cнова в путь, вверх по пологому леднику, прикрытoмy толстым слоем снега, утрамбованного беспрерывными ветрами. На морозе снег скрипел под ногами, как битое стекло. Кругом ослепительная белизна, ни одного темного предмета, абсолютно не за что уцепиться взору. И по этой голой снежной пустыне шли они, подгоняя собак. Впереди всех Визе. Он тянул нарту за бечеву, а за ним тяжело пыхтел незаменимый главарь собачьей своры Пират.

Визе старался ровно шагать и шептал:

— Один, два, три …

Он начал маршрутную съемку и считал шаги.

— Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать.....

Крутила легкая поземка, вздымая невысокие снежные смерчи.

— Четыреста девяносто девять. Пятьсот!..

Стоп! Надо отметить на блокноте очередную пятисотку и проверить курс. Ставится тренога и буссоль нацеливается на солнце. Затем снова подсчет шагов.

Он так привык к этому, что, только проснувшись, еще лежа в теплом мешке, машинально начинал шептать:

— Один, два, три …

Визе считал шаги до самого Карского моря. Вышло почти сто тысяч шагов.

На третий день пути попали в район предательских трещин, замаскированных свежим снегом. С утра Визе и Павлов пошли отыскивать путь. Вдруг Визе, шедший впереди, обернулся и не увидел друга. Вместо него в снегу зияла дыра. Он по глянул в казавшуюся бездонной пропасть и ужаснулся.

— Михаил, ты ушибся? — крикнул он, не надеясь получить ответ.

К великому счастью, послышался глухой, словно из подземелья, голос Павлова:

— Не-е-е-т!

— Ты глубоко упал?

— Порядочно! Здесь не снежник, а глетчер!

Вскоре подоспели Коноплев и спутник геолога Линник. Подогнали обе нарты. Связали канат и опустили его в трещину.

Павлов застрял на глубине шестнадцати метров. Одной ногой и спиной он упирался в стены скользкого ледяного ущелья. Другой ногой стоял на снежном мосту, который грозил каждую секунду обрушиться. Нелегко было Павлову поймать конец веревки и обвязаться. Дружными усилиями его вытащили из "преисподней. Он отделался только легкими ушибами...

И опять идут люди по безлюдной белой равнине и шагающий впереди шепчет:

— Триста семьдесят четыре. Триста семьдесят пять...

... Внезапно перед путниками открылся вид на карские горы с округленными шапками, так называемыми бараньими лбами, чередовавшиеся со столовыми горами. За горами виднелось море — оледеневшая мертвая пустыня. До самого горизонта ничего, кроме снега, льда и торосов. На низко нависшем белом небе яркий круг около оранжевого солнца и еще два побочных солнца — следствие рефракции, иногда наблюдаемой в заполярных районах. Хаос вечно покрытых льдом крутолобых гор, отливающих синеватым блеском, под холодными лучами трех солнц — фантастический пейзаж — напомнил Визе картины очень популярного тогда художника Рериха.

… Вдруг поднялась метель, хотя ничто ее не предвещало, да такой мощи, представление о которой имеет только человек, побывавший в полярных странах. В сильнейшую вьюгу можно было делать только одно — лежать, подремывая в меховом мешке и безропотно ожидать, пока стихнет ветер. Псу Громиле не хотелось закапываться в снег, как это сделали другие собаки, и он, очевидно желая оправдать свою кличку, порвал вход в палатку и влетел в нее. Пират, пользовавшийся привилегией находиться с людьми в их жилье, с яростью выгнал непрошеного гостя.

Ветер так же внезапно стих, как и начался. Визе и Павлов пошли искать проход в горах. Разведка не дала результатов. Они вернулись к палаткам и... запели, да-да запели "Не добрые вести" Игоря". На северном глетчере впервые звучала не только песня, но вообще человеческий голос. Собаки, услышав песню, подняли невообразимый лай и визг, и эти звуки были, надо сказать, более подходящими к обстановке.

Наконец обнаружили место, более или менее пригодное для спуска к морю, но он был такой крутой, что нельзя было спускать груженые нарты, даже пользуясь тормозами. Визе стал топором рубить ступеньки этой "чертовой лестницы", пока Коноплев рыл глубокую яму в снегу, чтобы сложить в ней запас продовольствия на обратный путь. Часть вещей просто бросали вниз и они скатывались по "чертовой лестнице", другие же бережно сносили, стараясь сохранить равновесие на скользких ледяных ступеньках.

Внизу Павлов расстался на время с Визе. Они с Линником ушли в сторону от моря для геологических изысканий. Визе стал снимать береговую линию,

На берегу было много плавника. Возвращаясь из первой многокилометровой "прогулки", Визе был приятно удивлен, издали еще заметив вертикально поднимавшийся вверх дым костра, разведенного Коноплевым. Пламя трещало, булькала вода в чайнике, пахло горьким дымком, и это вызывало в памяти скитания по Лапландии. Какая роскошь весело пылающий костер в сравнении с жалким пламенем надоедливо шипящего примуса!

Среди плавника нашли длинное толстое бревно и по северному обычаю установили на холмике крест, обложив его камнями. На кресте выжгли надпись: "Экспедиция Седова 1913 г.".

И здесь, у моря, метель несколько раз заставляла прерывать работу для вынужденного многочасового отдыха в спальном мешке. Несчастные собаки страдали и от холода, и от голода. Их дневной рацион был равен одной галете, которую они получали вечером.

"...Я гляжу в совершенно безоблачное небо, и мне кажется, что я не на берегу сурового застывшего Карского моря, а лежу где-нибудь в России, на поле... В ушах звучит волшебная музыка. Особенно я улавливаю звуки одной скрипки. Эти слуховые галлюцинации не покидали меня с этого дня до самого прибытия на судно", — запись, сделанная в эти дни в дневнике. Музыкант всюду оставался музыкантом.

... Обратный путь был еще более тяжелым.

Подниматься по "чертовой лестнице" оказалось во много раз труднее, чем спускаться. Корм для собак был на исходе и, истощенные, они еле тянули нарты.

Трое суток путники, осажденные бурей, провели в палатке, занесенной снегом. Когда ветер наконец пощадил их, еле откопали собак и очистили их шерсть от комков оледенелого света. Громила и Волкодав замерзли. Другая обессиленная собака в нескольких километрах от печальной стоянки легла и не смогла уже больше подняться. Без трех собак возвращался Визе с восточного берега Новой Земли.

...Сгустился морозный туман. Заиндевела одежда, склеивались ресницы. Мутная пелена заволокла все вокруг. В пяти шагах не видно собачьей упряжки. И как на зло, путники попали в такой лабиринт трещин, что пришлось, обвязавшись канатами, прокладывать путь чуть ли не ощупью, лежа на животах, чтобы тонкие снежные мосты не обрушились под тяжестью их тел.

Подойдя к горе Прозрачной, Визе услышал вблизи голос Павлова, но густой туман помешал друзьям встретиться, и последние километры две партии возвращались на корабль "параллельным курсом", не видя друг друга.

Вот и мохнатые от снега мачты "Фоки". 28 апреля исследователи жали руки товарищам по экспедиции на палубе корабля.

— Поздравляю вас, Владимир Юльевич! — сказал Павлов, отвешивая низкий поклон.

— С чем?

— С благополучным окончанием первого курса полярного университета!

— Взаимно, Михаил Алексеевич!

...В ночь на 27 мая вернулись Седов и матрос Инютин. Им было что рассказать. Последние две недели они питались мясом убитых медведей. Седов потерял в походе шестнадцать килограммов веса. Он и его спутник исследовали западный берег и прошли даже дальше, чем было намечено. Выяснилось, что очертания северной части Новой Земли совсем не таковы, как изображены на картах. Самая достоверная из них оказалась самой старой картой, составленной Баренцем. Но в ряде мест береговая черта, зафиксированная Седовым, не сходилась с баренцевской картой.

За одиннадцать месяцев ледяного плена был собран большой научный материал. В годовщину отплытия из Архангельска Седов с полным на это правом писал в своем приказе:

"...Наша экспедиция, не задаваясь будущим, уже сделала кое-что для науки. Впереди поход к Северному полюсу. Эта задача экспедиции — вторая задача, так сказать, идейная, связанная с именем русского человека и честью страны. Поэтому, надеюсь, что мы и в этом походе покажем свои усердие, мужество и отвагу и также с победой выйдем из него.

...Только 5 сентября, когда взломало лед в бухте, "Фока" пошел к Земле Франца-Иосифа.