На дикомъ Сѣверѣ

Въ столицѣ Новой Земли.

...И солнца краснаго полгода
Не видитъ Новая Земля.
Моря и снѣжныя пустыни...
Валы прибрежные ревуть,
И иногда на шаткой льдинѣ
Медведи бѣлые плывуть.
П. В. Охочинскій.

I.

Жилъ старый самоѣдинъ, занимался оленями. Дожиль до пятидесяти лѣтъ, и Богъ посылаетъ Смерть убить старика. Хитеръ былъ старикъ: зналъ чѣмъ подкупить Смерть и, когда она пришла, досталъ водки, напоилъ ее и, пьяную запряталъ въ бочку, закупорилъ и спряталъ на берегу окіяна. Мудрый быль самоѣдинъ. Прошло еще пятьдесять лѣть. И тутъ Богъ послалъ своихъ ангеловъ узнать, что случилось со Смертью, куды запропастилась она и отчего, дескать, до сихъ поръ живеть старый самоѣдинъ. Никто не указалъ, гдѣ Смерть — ни птицы, ни звѣри. Одна зоренька ясная въ небѣ сіяла и она указала ангеламъ мѣсто.

— Вотъ здѣсь она въ бочкѣ лежитъ.

Ангелы освободили Смерть, в пошла она опять за душой самоѣдина. А самоѣдинъ былъ не токмо мудрый, но и волшебникъ. Онъ возьми да и обернись птицей, и Смерть не могла его взять и на сей раз. Прошло еще пятьдесять лѣтъ. Разозлился Богъ и послалъ Смерть подъ видомъ великой птицы Маггавей истребить все птичье царство. А самоѣдинъ опять сдѣлался человѣковъ в вернулся къ себѣ домой, сталъ оленей пасти. Какъ-то увидѣлъ его Богъ и говоритъ Смерти:

— Ну, теперь не уйдеть, возьми его.

Но самоѣдинъ и самъ догадался умереть. Такъ Смерть и не взяла его насильственно.

Я смотрю на раскраснѣвшееся лицо говорящаго и вижу, какъ раскосые глаза вспыхиваютъ, какъ въ них загораются огоньки.

— Да, сурьезный былъ самоѣдинъ, — добавляетъ разсказчикъ и тянется къ самовару налить новую чашку чая.

— Не хочешь? — обращается онъ ко мнѣ. — Пей — чай угодное дѣло.

Самоваръ почти пересталъ шумѣть — понатужится что-то въ немъ, уркнетъ и замретъ.

Самоѣдъ Логей говоритъ чисто по-русски и старается казаться бывалымъ.

Сказка видимо перелетѣла съ холодной тундры на полярный островъ, Къ крайнему предѣлу человѣческаго жилья, в теперь радуетъ Логая — развѣ въ ней не видѣнъ гибвій умъ стараго самоѣда?

Въ бревенчатой избѣ грязно, пахнетъ ворванью и псятиной: подъ столомъ пара совсѣмъ маленькихъ щенковъ. Сердобольный хозяинъ не рѣшается ихъ выпускать во дворъ, гдѣ еще, несмотря на средину іюля, очень прохладно.

— Ты спрашиваешь, какъ мы живемъ? — говоритъ Логей. — Иной разъ шибко плохо. такъ что хочь въ море бросайся. А то больше хорошо, — послѣ нѣкотораго раздумья добавилъ онъ.

— Воть наша радость — наша Пасха, нашъ найбольшій праздникъ — это пароходъ, — сказалъ горячо Логей, ткнувъ рукой въ окошко.

Въ отдаленія стоялъ пароходъ, на которомъ я пріѣхалъ, и его грузное тѣло покачивалось на волнахъ, накреняясь то въ одну, то въ другую сторону. Ревѣлъ океанъ, грохотали близкіе водяные валы, обрушиваясь на покрытый ледяными пластами берегъ.

В раскосыхъ и нѣсколько насмѣшливыхъ глазахь самоѣда протанлось едва уловимое любопытство. Казалось, она молчаливо спрашивали: а что сважешь, молъ, ты насчет парохода, правду ли я говорю.

— Ужъ ждем мы его, ждемъ — не дождемся къ концу весны. Да и какъ не ждать? Провизія на исходѣ, посуда поразбивалась, а главное дѣло, хочь умри — вина не достанешь, — чистосердечно сознался собесѣдникъ.

— Ну, скажемъ, провизія для самоѣдина — дѣло не сурьезное, потому мы можетъ цѣлый годъ жить без хлѣба на одномъ мясѣ, а вотъ безъ спирта никак нельзя, — иначе кровь застынетъ въ жилахъ.

Я улыбнулся, а Логей, какъ будто нѣсколько обиженный, продолжал:

— Тебѣ смѣшно? А намъ не до смѣха, господинъ. Вотъ, какъ придетъ ночь долгая, скучная, хочь удавись тогда отъ тошноты. Хорошо, когда промысла богаты, а то просто бѣда. Ну, а когда есть винцо, тогда и охота — развеселое занятіе. А иногда и такъ бываетъ, что смерти смотришь въ самыя глядѣлки. Вотъ въ прошедшемъ году поѣхалъ я на Карскую сторону съ семьей. Взялъ трое нартъ — на каждую по восьми собакъ. Всѣ причендалы захватилъ, какъ полагается: чумъ, ѣду, порохъ, посуду, пуль свинцовыхъ, жену, дѣтей. Проѣхали этакъ версть съ полсотни, какъ поднялся стокъ  (восточный вѣтеръ), да такой сурьезный, что стало заноситъ собакъ. А тутъ на счастье скала, мы подъ нее и спрятались. Какъ будто полегче вѣтеръ сталъ, а все огня никакъ не даетъ развести. Собаки воютъ — ужъ я ихъ огрѣю хореемъ (длинный шестъ погонщика собакъ), а онѣ нѣтъ-нѣть да такъ жалобно завоють. А вѣтерь бухается о скалу да реветъ, какъ лютая звѣрюга.

Просидѣли тутъ двое сутокъ, и вѣтеръ сталъ тише — обрадовались, развели огонь, сварили чай, винца распили. Одна бутылочка оставалась, мы ее съ женой Прасковьей Андреевной сразу прикончали, дали и дѣтишкам немного — кровь разогнать. Поѣли, попили чайку, собакъ маленько покормили, да дальше. Еще двое сутокъ ѣхали до Карской. Прізжаемъ, устроили чумъ, закусили послѣдней сушкой и я думаю себѣ теперь только бы оленя найти — до хлѣба мы не охочи, а сахаръ, чай есть. Будемъ ѣсть оленину да запивать ее чаемъ, а три-четыре мѣсяца проживемъ какъ-нибудь, зато звѣрья набью. Думаю себѣ такъ и гляжу, что дѣти и жена ѣсть хотять, собаки совсѣмъ изголодались — кусаютъ друг друга... Взялъ ружье я, сѣлъ въ нарты и поѣхалъ, а дочка вследъ горланить: "Батька, ѣсть хочу — помирать буду". Поднялась мятель, сбился съ дороги и целый день выстоялъ подъ большимъ камнемъ. Потомъ гляжу — цѣлое стадо оленей пасется и вѣтеръ съ ихъ стороны — не учуютъ. Подкрался я ползкомъ — версты двѣ на брюхѣ волочился. Близко подошелъ и взялъ пять штукъ. Туть же парочку отдалъ собакамъ, а трѣхъ привезъ въ чумъ. Въ чумѣ всѣ голодныя — сахаръ сосутъ со снѣгомъ. Туть-то радости было. Вотъ оно, наше житье промысловое... А ты для любопытства посмотрѣть пріѣхалъ сюда али отъ начальства присланъ? Разные бываютъ тутъ... И скажи на милость — какая непогода. До сихъ поръ разгрузки сдѣлать нельзя.

Пароходъ "Ольга" стоитъ уже больше двѣнадцати часовъ и не можетъ изъ-за сильнаго волненія произвести разгрузку.

Логей нервничалъ, злился на всѣхъ, ругалъ капитана, бранилъ на чемъ свѣтъ стоитъ завѣдующаго колоніями чиновника. Послѣдняго за то, что не даетъ до отхода парохода водки.

— И чего онъ боится отпустить вина? — веселѣй бы работали. Ждешь-то парохода, какъ праздничка, а оно вонъ что... А пріѣдутъ норвежцы, вотъ это народъ — сейчасъ тебѣ куньячку или рому — первый сортъ люди. Дашь ему пару песцовъ, такъ онъ такъ тебя угоститъ, что плясать станешь. Что мнѣ деньги? Куда пойду? Что куплю здѣсь? Гагарокъ, что ли? Али ждать опять "Ольги" до осени? Эхъ, господинъ, наша охотничья промысловая жизнь безъ вина негожа. Есть туть на островѣ одинъ вашъ русскій промышленникъ — своихъ имѣетъ работниковъ, шибко промышляетъ. Ну онъ, спасибо ему, привезеть съ собой ведер десятокъ — продаетъ самоѣдамъ, Хочь и дорого — платимъ рубля по полтора-два за бутылку — да доставляет благодать-то нашу. Что подѣлаешь — охотно берешь. Говорятъ, что съ водой ее смѣшнваетъ, да нешто разберешь тутъ. Нѣтъ, господинъ, безъ вина намъ не жить, потому и пьютъ всѣ — мужики, бабы, дѣти.

Логей выпилъ послѣдній стаканъ чая, перевернулъ его кверху дномъ и задумчиво посмотрѣлъ въ окошко. Скоро угомонится вѣтряная сила — вотъ посмотришь. Мы ужъ по небу видимъ.

Погода менялась — то солнце разорветъ тучи и освѣтитъ художественную панораму суровых полярныхъ горъ, то вновь набѣгутъ тучи, сорвется легкій снежокъ, засыпетъ крупа, застучитъ мелкой дробью по стекламъ.

Въ избѣ было тепло, хотя Логей не разставался съ своей грязной, лоснящейся малицой. Она прилегала непосредственно къ его тѣлу, и невидимые паразиты очевидно безпокоили самоѣда: онъ то-и-дѣло засовывалъ руку за шею.

Со двора пришла Прасковья Андреевна, жена Логея. Немного удивилась, что мы окончили такъ скоро чаепитие и съ тою же жаждою къ спирту, какой горѣлъ ея мужъ, умоляюще обратилась во мнѣ:

— Не можешь ли ты, добрый человѣкъ, сказать на пароходѣ, чтобы намъ вина дали — что мы дарма, что ли, ждали стольно?

— Нѣтъ, не могу — не послушаютъ меня.

Съла рядомъ съ мужемъ и начала жевать табакъ, заложивъ его за губу. На нарахъ завозились дѣтишки. Ихъ смуглыя, покрытыя наслоеніями несмываемой грязи, лица не то удивленно, не то испуганно уставились на меня.

Скрипнула дверь, и въ комнату вошла новая личность: маленькій самоѣдъ съ обезображеннымъ лицомъ и вытекшемъ глазомъ. Одинокій глазъ спрятался глубоко во впадину и оттуда смотрѣлъ зло, недовѣрчиво. Самоѣдъ сказалъ что-то на своѣмъ нарѣчіи, а потомъ обратился ко мнѣ по-русски:

— Здравствуй, господинъ. Съ парохода небось? Вижу, не нашихъ мѣсть человѣкъ. Своихъ-то мы наперечеть знаемъ.

Незнакомецъ былъ одѣтъ въ малицу; голова его со следами свѣжихъ свѣжинокъ на черныхъ волосахъ словно приросла къ мѣховому воротнику. Самъ онъ прихрамывалъ, и въ его походкѣ было что-то хищное, какъ будто онъ собирался на васъ прыгнуть. Онъ хлопнулъ руками по корявой кожѣ малицы в присѣлъ на нары.

— Вотъ кто тебѣ разскажеть про самоѣдское житье-бытье. Это первѣйшій охотникъ у насъ. Искодилъ всю Новую Землю. какъ свою избу, — сказалъ Логей.

— А ты что, для потѣхи своей спрашиваешь, али въ сурьезъ? А, записать хочешь для ради прошпекта. Ну, что-жъ, мы сами жили въ городахъ, порядокъ вѣдаемъ, — обратился ко мнѣ циклоп.

Я съ любопытствомъ посмотрѣлъ на новаго собеседника.

— Ты замѣтилъ то, что я глаза рѣшился? Прошедшей весной случилось. Поѣхалъ на птичій базаръ собирать гагинъ пухъ, да нечаянно сорвался и шибко зашабъ себѣ ногу. Встать не могу, лежу это, а тутъ гялдь-поглядь. на льдинѣ, прямо ко мнѣ, ошкуй (белый медвѣдь). И откуда взялся — невѣдомо. Ну, я лежа то, навель дуло — хлопъ, а оно проклятое, возьми и разорвись. Ну, и искалѣчило. Сколько крови то вышло. Сутки провалялся, пока товарищи нашли... Да что это, — чего только не приходится намъ на охотѣ. А какъ разгоришься. все нипочемъ... Воетъ, какъ раненый ошкуй, вѣтерь въ горахъ, мететъ, какъ будто вѣдьмы ноють, а ты себѣ ѣдешь и знать ничего не знаешь. Сто, двѣсти верстъ проѣдешь — хватишь только спирту, пробѣжитъ онъ въ нутро, согрѣеть его, и любо тебѣ... Знаешь, что горы — твои, звѣрь — твой, и ты хозяинъ всего. Много же я звѣря положилъ, дарма, что такой низенькій. Ужъ ошкуй меня знаетъ, и какъ покажусь — сичасъ наутекъ въ окіянъ. А на Карской — вотъ гдѣ хорошо. Ледяные города плаваютъ, прямо настоящіе дома горятъ на солнцѣ яркомъ. Плывуть себѣ, покачиваются, а подойдешь — звѣрья на нихъ видимо-невидимо. И все больше — нерпа (тюлень). А то набредешь и на ошкуя. На нихъ больше ночью. Вотъ когда придеть зимняя наша долгая ноченька да заиграетъ сіяніе, тогда мы лупимъ ошкуя — не боится тогда онъ человѣка и близко подходить. Я одного топоромъ зарубилъ...

И охотникъ рисовалъ одну за другой картины своей жизни на заброшенномъ среди суровыхъ льдовъ островѣ, картины, полныя жуткой прелести и глубокой, неизведанной красоты.

— А то поѣхалъ я какъ-то на пашкѣ (лодочке) за убитой нерпой, будь она неладна. Взял ее, а тутъ сразу тебѣ въ одинъ мигъ поднялся стокъ, и стало нести меня вмѣстѣ со льдиной, съ пашкой, съ нерпой... Вижу, дѣло мое плохо, а земля-то уходить и уходить. Носило меня дня два, да встрѣтилось судно — подобрало, а то собирался уже къ смерти...

Голось самоѣда росъ, крѣпчалъ, и слова выходили съ задоромъ, — видимо, онъ вновь переживалъ испытанныя ощущенія и былъ доволенъ, что имѣетъ новаго слушателя.

Опять заскрипѣли дверный петли, въ ноги ударила струя холоднаго воздуха, и на порогѣ появился большого роста человѣкъ, одѣтый въ новую оленью малицу.

— Чего вы сидите здѣсь, какъ бабы? Пароходъ разгружають, а они сидять.

Сказать и скрылся. Вслѣдъ за нимъ оба самоѣда чуть не бѣгомъ выскочили во дворъ. Я тоже вышелъ изъ душной избы.

Небольшой поселокъ Малыя Кармакулы въ нѣсколько деревянныхъ строеній раскинулся вдоль берега. Это центръ промысловой жизни на островѣ.

Направился къ большому зданію, рядомъ съ которымъ стояла чистенькая, улыбающаяся церковка. На порогѣ дома показалась величественная фигура монаха, одѣтаго въ легенькій подрясникъ, перехваченный кожанымъ ремнемъ. Монахъ улыбался. И на лицѣ его не лежала та печаль, какую я подмѣчалъ у всѣхъ жителей унылаго острова.

— Добро пожаловать, — встрѣтилъ онъ и добавилъ: — настоятель здѣшней церкви, отецъ Наркиссъ.

Это былъ простой русскій монахъ - священникъ и учитель церковно приходской школы.

— Много-ль у васъ учениковь? — спрашиваю его.

— Всего семь было, да одинъ помер.

— Ну, скажите, какъ вы можете жить здѣсь долго?

— Что-жъ дѣзать? Подвизаѣмся въ трудахъ во славу Божію, — скромно отвѣчалъ инокъ.

Следы подвиговь не были написаны на жирномъ лицѣ подвижника...

 

II.

Когда я вернулся въ избу Логея, здѣсь я засталъ, кромѣ самого хозяина и кривого охотника, того человѣка, который такъ неожиданно появился на порогѣ и вызвалъ самоѣдовъ къ пароходу. Я поздоровался съ нимъ.

— А это Воронинъ — промышленникъ. Считался пропавшимъ, да воскресь, — заявилъ Логей.

Всѣ были навеселѣ. Хотя разгрузка еще въ полномъ ходу, а какими-то невѣдомыми путями успѣли достать водки.

— Какъ такъ?

— А вотъ я вамъ разскажу самъ, — вызвался Воронинъ.

— Въ прошедшемъ году на парусномъ суднѣ я ловилъ бѣлуху около береговъ Новой Земли. Осенью это было. Вдругъ судно затерло льдами и понесло отъ берега. Черезъ мѣсяцъ его вѣтромъ пригнало къ Кармакульскому берегу. Здѣсь я в зимовалъ. А домой отсюда какъ дашь вѣсть? Вотъ теперь пріѣхали знакомые, сказывали, что жена дома панафиду отслужила по мнѣ. Выходить, что немножко поспѣшила.

— Ахъ ты, милая Варварушка! — вдруг затянулъ кривой охотникъ. И его одинокій, помутнѣвшій отъ водки глазь, слезился.

— Выпьемъ, други, — сказалъ онъ и вынулъ изъ-за широкаго голенища бутылку водки. Поставилъ ее на столъ.

— А хочешь, будетъ и куньякъ.

Полѣзъ за другое голенище и вытащилъ полуквартовую бутылку лучшаго коньяку.

Я не сталъ спрашивать, откуда они достали это богатство — все равно правды не узнать.

— А ты отъ Наркисса? И надо было ходить къ такову чорту? — буркнул Логей.

— А почему ты его ругаешь? Онъ такой добродушный.

— Добродушный, неча сказать. Мало ты его знаешь, господинъ. Садись съ нами, хлебнемъ помаленьку.

Самоѣды пили, бережно поднося ко рту рюмки и стараясь не пролить ни одной капли. Воронинъ не отставалъ отъ нихъ.

— Ты видѣлъ его рожу — горитъ полымемъ. Нешто такой долженъ быть попъ. Есть у насъ тутъ другой — Иванъ. Вотъ это путевый попъ. Подойдешь въ нему, всегда тебѣ слово доброе найдет. А этотъ? Попробуй, и самъ радъ не будешь. Только о брюхѣ своемъ заботится. А видѣлъ, небось, въ сѣнечкахъ мѣшки съ гагинымъ пухомъ. Сколько его онъ набралъ и все для продажи... Лютый человѣкъ, дарма что голосокъ пріятный. А что пить мастеръ — этотъ запьет любого самоѣдина...

Логей бросал мазокъ за мазкомъ, штрихъ ва штрихомъ, и фигура одинокого инока, заброшеннаго среди полярнаго острова, вставала въ новомъ освѣщеніи.

— Ну ты, Логей, полегче своего-то батюшку, — наливая по третьей рюмкѣ, замѣтилъ Воронинъ,

— Что полегче? Ты не живешь съ нимъ...

Кривой тоже вмѣшался въ разговоръ:

— А помнишь, какъ онъ съ палкой гонялся за мной? Одно слово — не попадись подъ пьяную руку.

Чувствовалась глухая, скрытая драма, разыгрывающаяся подъ дикое завываніе метели.

— Вы самоѣды всѣ такіе, что вамъ не угодишь, — не сдавался Воронинъ, сбросившій съ себя малицу.

Вино хмѣлило головы. Логей сталъ въ позу человѣка оскорбленнаго и громко сказалъ:

— Что бы вы безъ насъ тутъ дѣлали? А? Безь самоѣдина подохли бы вы, вотъ что.

Какъ ужаленный вскочилъ Воронинъ и началь поспѣшно одѣвать свою малицу.

— Если такъ, то чертъ съ тобой — уйду, — закричалъ онъ.

Въ споръ вмѣшался кривой и примирительно заявилъ:

— Ну, други, перестаньте. Изъ-за попа дружбы неслѣдъ разбивать. И наши есть дрянь, — много такихъ. Садись, Воронинъ.

Воронинъ не ломался. И возстановленную дружбу ознаменовали новой рюмкой.

Но въ Воронина какъ будто вселился бѣсъ противорѣчія, и онъ обратился ко мнѣ:

— Вы не смотрите, что у нихъ церковь, а есть и нонѣ среди нихъ язычники — и нашему Богу и своимъ идоламъ поклоняются. Вотъ что мнѣ разсказывалъ одинъ старикъ самоѣдинъ. Много лѣтъ тому назадъ какъ разъ отседова, изъ Кармакулъ, отправилось нѣсколько семействъ самоѣдинскихъ на Карсскую сторону. Такъ на нихъ напала цынга отъ годода — не было зверя. И вотъ, глава ихъ устроилъ идола на горѣ около чума, зарѣзалъ дѣвушку - самоѣдовку в кровью ея обрызгалъ поганаго идола. Вотъ что они дѣлаютъ. И теперь у нихъ есть колдуны, которые вызываютъ духовъ добрыхъ и злыхъ. Надѣнетъ доску на грудь себѣ и стучить палкой.

— Ты врешь, Воронинъ, — вскипѣлъ Логей. Наши вѣрятъ въ Христа, ходятъ въ церковь. Не спорю, — прежде такъ было, а не нонче...

Кривой, пользуясь словесной перебранкой, налегъ на "куньякъ", и съ очевиднымъ наслажденіемъ проглатывалъ рюмку за рюмкой.

— Вы — пьяницы, самоѣды, — кричалъ Воронинъ. Дубье вы. Вам только водку покажи, — все продадите за нее.

— А на что водку даешь? Ты, русскій, не дай водки, — не буду пить. А что же вамъ дѣлать тутъ? Мы — темные люди и смотрим на вашихъ поповъ.

— Эхъ, друг, давай и мы выпьемъ, — сразу упавшимъ голосом предложилъ Воронинъ и полѣзъ цѣловаться съ Логеемъ.

Не сразу потухли злые огоньки въ глазахъ самоѣда, хотя он и говордъ спокойно.

— Ты, господинъ, ужъ извини, — обратился онъ ко мнѣ. — Смотришь ты на насъ и думаешь: какіе дураки.

Вошла Прасковья Андреевна, вся обвѣянная свѣжимъ морозным воздухом.

Свирѣпымъ взглядомъ обдала она мужа и крикнула:

— Ахъ ты, сволочь, самъ пьешь, а жену забыл.

Выстававъ кулаки, она грозная, какъ раненая медвѣдица, приближались к нему.

Съ наръ раздался дикій плачъ дѣтей, все время слѣдившихъ за матерью.

Я поспѣшилъ оставить избу.

 

Опустѣвшій поселокъ.

I.

Мы держимъ путь въ Крестовую губу. Здѣсь подъ 75° сѣверной широты лежитъ на берегу океана маленькій русскій поселок-колонія.

Волшебныя картины проносятся передъ глазами, какъ въ сказкѣ. Гордо плывутъ бирюзовыя горы-льдины, какъ фантастическія башни. Маленькіе острова, усѣянные милліонами птицъ, можетъ быть никогда не видѣвшихъ человѣка, вырастаютъ изъ нѣдръ океана, и сердитый прибой мечется у подножія ихъ, какъ будто хочетъ связать ихъ вмѣстѣ съ неугомоннымъ птичьимъ царствомъ. А волны стальныя съ зеленоватымъ отливомъ бѣгуть, прыгаютъ, мчатся, вздымаютъ широкую грудь океана.

И горы, украшенныя дивными снѣжными узорами, загадочной цѣлью уходять въ туманную даль сѣвера... Пароходъ стонетъ, какъ больной старикъ, подъ ударами водяныхъ валовъ. На палубѣ ревуть молодые медвѣжата, — они забиты въ клѣтки и предчувствуютъ вѣчную неволю.

Я стою около капитанской рубки съ ново-земельскимъ батюшкой о. Иваномъ и смотрю на его добрые, слегка грустные глаза. Такимъ ровнымъ голосомъ говорить онъ, и по лицу его часто пробѣгаетъ нервная судорога, — знакъ пребыванія на печальномъ островѣ. Вѣтеръ свиститъ въ снастяхъ, и нѣкоторыя слова разсказчика относитъ въ сторону.

— Школа у меня еще не благоустроена. Холодно бываетъ въ ней, — случалось, что всего одинъ градусь тепла, а выше пяти никогда зимой и не поднималось... Охоту имѣютъ и взрослые самоѣды учиться. Среди моихъ учениковъ было двое женатыхъ, а то случилось, что ученица оставила школу потому, что замуж вышла. И къ церкви у нихъ рвеніе имѣется, хоть много еще слѣпоты душевной... Самоѣдъ, тотъ же ребенокъ: обидишь его, надуешь, — не повѣрить во второй разъ. А приласкаешь добрымъ словомъ, онъ жизни для тебя не пожалѣетъ... Все ихъ горе, все несчастье въ томъ, что они чуть не поголовные алкоголики. Кажется рождаются съ этой слабостью. Пьютъ гарный спиртъ, что привозять сюда для спиртовокъ, а за его отсутствіемъ иные не брезгуютъ и керосиномъ. — "Онъ хмѣлитъ", говорятъ, "еще получше чѣмъ вино".

Батюшка замолчаль и задумался.

— Случалось, что самоѣдовъ обижаютъ наши русскіе. Какъ-то мой прихожанинъ Козьма отвезъ на собакахъ въ Пропащую губу русскаго промышленника за четверть гарнаго спирта. Ѣхать не близко. Ну, когда привезъ, промышленникъ не даль ничего Козьмѣ, да еще выругалъ его. Вотъ въ прошедшемъ году нѣкоторые самоѣды отправились на лѣтніе мѣсяця в Архангельскъ, — все люди денежные. Ихъ тамъ надували вездѣ безбожно, — случалось за мѣдныя побрякушки брали большія деньги. Накрыли ихъ здорово, и съ тѣхъ поръ отвадили отъ города. Пріѣхали оттуда и говорять мнѣ: "Батюско, насъ сибко надули тамъ. Да и зара, будь она неладна".

— Полярным жителямъ показался жаркимъ архангельскій климатъ — добавилъ о. Иванъ.

Чѣмъ сѣвернѣе, тѣмъ грандіознѣе горы — всѣ въ снѣгу, блеставшемъ на солнцѣ.

— Еще задолго до казенной опеки появилась здѣсь самоѣды. Но тогда и звѣря же здѣсь было несмѣтное количество... Ужъ позже создалась казенная помощь самоѣдамъ которые не смѣютъ продавать своихъ промысловъ на сторону. А попадется чиновникъ съ душкомъ, замѣтитъ самоѣды, сейчасъ же начнуть хитрить, и при удобномъ случаѣ сдадутъ великолѣпную песцовую или медвѣжью шкуру или норвежцамъ, или случайнымъ торгашамъ — русскимъ промышленникамъ. Былъ тутъ завѣдывающій колоніями чиновникъ, который хотѣлъ объевропеить самоѣдовъ и съ этой цѣлью вздумалъ нарядить самоѣдскихъ дамъ шляпками, а мужчинъ — городскими пиджаками. А пристало это самоѣду, какъ коровѣ сѣдло. Развѣ съ этого надо начинать? Они не знаютъ, что такое баня, не моются годами, коростой заросли, а когда одинъ самоѣдинъ хотѣлъ приспособить свой старый домъ подъ баню, то начальство рѣшило, что это ненужная роскошь и не позволило.

Океанъ игралъ миражами, — какъ по волшебству вырастали ледяные замки, легкіе, фантастическіе, ежеминутно мѣнявшіе форму; на самомъ горизонтѣ въ туманной голубоватой дымкѣ обозначались очертанія какого-то трехмачтоваго судна въ опрокинутомъ видѣ. А горы подходили своими бирюзовыми ледниками къ океану, круто обрывались, — какъ будто кто ихъ срѣзал, чудовищнымъ рѣзцомъ. Надъ пароходомъ рѣяли бѣлыя чайки и порой бросали плачущіе выкрики.

— Да, плохо, если чиновникъ, вѣдающій самоѣдами, не на высотѣ своего положенія. Вотъ нонче пріѣхалъ новый чиновникъ въ Маточкинъ Шаръ, а одинъ самоѣдинь-богатѣй и спрашиваетъ его:

— А гдѣ же икона для часовни?

— Какая икона? — удивился чиновникъ.

— А Николая Чудотворца. Я медведя "пасхальнаго" убилъ, а шкуру далъ для продажи и поручилъ на эти деньги икону привезти.

— Ничего не знаю. Странно.

А дѣло въ томъ, что этотъ самоѣдинъ въ пасхальную ночь убилъ медведя, который подошелъ къ крылечку часовни и шкуру его передалъ завѣдывающему колоніями, чтобы на вырученные деньги купить икону. Но завѣдывающій, какъ видно, предпочелъ оставить медвѣжій мѣхъ въ своей гостинной.

Пароходъ измѣнилъ направленіе курса. Мы приближались къ полярнымъ, увенчаннымъ снѣгами, высотамъ. Полуночное солнце озаряло ихъ яркимъ свѣтомъ.

— Вонъ за этой горой лежитъ Мелкая губа. Три года назадь здѣсь разыгралась страшная исторія. Богатый промышленникъ Масленниковъ оставилъ въ этомъ мѣстѣ на зиму своихъ звѣробоевъ, но не снабдилъ ихъ достаточнымъ провіантомъ, и начался голодъ, а кругомъ ледяная пустыня. Появилась цынга и всѣ несчастные рабочіе перемерли. Одинъ изъ умершихъ велъ дневникъ до послѣдного дня своей жизни. Сколько ужасовъ пережила маленькая горсть этихъ заброшенныхъ на край свѣта людей, безъ содроганія читать нельзя, какъ они жадно хватались за нити жизни, но все рвалось, и пришла смерть для всѣхъ.

II.

Когда пароходъ вошелъ въ Крестовую губу, длинной лентой врѣзавшуюся въ ледяные отроги Новоземельскихъ горъ, на уныломъ берегу показались бревенчатыя строѣнія — домики русскихъ колонистовъ. Это Ольгинскій поселокъ — молодой, созданный стараніями архангельскихъ властей.

Къ пароходу подъѣхали въ пашкѣ два колониста изъ поселка, оба крѣпкіе, коренастые, но съ несомненною печатью цынги на лицѣ: десны припухлыя и взоръ мутный.

— Бяда, бяда, братцы, — обратились они въ высыпавшимъ на палубу пассажирамъ.

— Въ чемъ дѣло? Что такое? — раздались голоса. Бойко вбѣжали промышленники по трапу на пароходъ; ихъ тотчасъ окружили всѣ пассажиры.

— Товарищъ Долгобородовъ Андрей помёръ. Все ждалъ парохода и такъ не дождался. Вчера душу Богу отдалъ.

Легло короткое, тяжелое молчаніе. Словно по уговору, всѣ сняли шапки. Всѣмъ было жалко этого безвѣстнаго русскаго промышленника, погибшаго среди жуткого безмолвія ледяной пустыни.

— Быль здоровехонекъ, да вотъ поѣхалъ за гагарками на птичій базаръ, промокъ, простудился, сталь кашлять кровью, промался, — все рвался домой на родину. Да не суждено видно было, — со слезами на красныхъ припухшихъ глазахъ говорилъ поморъ.

Я сошелъ на берег.

Всего двѣ избы, сложенныя изъ массивныхъ бревенъ. Въ этихъ избахъ помѣщалось три семейства русскихъ колонистовъ. Рядомъ крошечная часовенка. Теперь въ ней лежаль простой, наскоро сволоченный гробь съ трупомъ Долгобородова. Батюшка о. Иванъ направился въ часовню и за нимъ — товарищи покойнаго и нѣсколько пассажировъ.

Послѣ отпѣванія гробъ взвалили на нарты, и собаки потащили его подальше отъ жилыхь строеній, — чтобъ не жутко было новымъ колонистамъ: эти покидали поселокъ.

Возвращались съ похоронъ всѣ грустными, разстроенными. Я зашелъ въ избу и здѣсь встрѣтился съ однимъ изъ двухъ колонистовъ этого самаго крайняго сѣвернаго поселка. Онъ жаловался:

— Не останется здѣсь, — работаемъ, маемся, а что пользы? Намъ даже не дають отчета въ нашихъ деньгахъ! Мыслимо рази такъ жить? А вотъ вдова-то теперь нечто получить что? А жизнь, можно сказать, положилъ онъ за рассейское дѣло, — вѣдь мы охраняемъ островъ отъ норвежцевъ, — не даемъ имъ тутъ промышлять. А промышляли раньше шибко... Вы посмотрите, господинъ, рази это изба. Скажите, такъ можно строить избу? А стоитъ не дешево она. Хапуны проклятые.

Въ избѣ стоялъ спрѣтый, гнилой воздухъ, — пахло явной затхлостью. На стѣнахъ выступали цѣлыя кодоніи бѣлыхъ и желтыхъ грибовъ.

— Это что теперь, — одна благодать. А вотъ зимой вотъ въ этихъ углахъ, вѣрите ли, стояль ледъ до четверти толщиной. Какъ тутъ жить? Мерзли страшно. И возмущенный поморъ обводилъ глазами углы черной сырой избы.

― Главное дѣло, — лѣсъ сырой положили. Это разъ. А второе вымочили его при разгрузкѣ. Воть отчего и сыро, и холодно. Да и печь плохо сложена — дымитъ, глаза выѣдаетъ. Ну, ужъ и будемъ вспоминать мы эту жизнь. А, вѣдь, мы съ ребятами, господинъ Слава Богу, уѣдемъ навсегда ужъ. Вотъ товарища шибко жаль — хорошій, молодой мужикъ былъ — всего на тридцатом году.

Изба имѣла видъ бани, въ которой случайно оказались жильцы и теперь торопились уйти: всѣ проходы были завалены узлами. Часть населенія — дѣти и жены — уже отправились на пароходъ.

— А что натерпѣлись первый годъ насчетъ провизіи — страсть. Уже въ мартѣ ничего не было, окромя хлѣба да чая. А масло наше по ошибкѣ выгрузили въ Маточкиномъ Шару. Здорово они думають про насъ, — очень мы нужны. Нѣтъ, теперь и калачемъ не заманить сюда. Прощай Новая Земля. Ужъ лучше подаяніемъ кормиться, — только не сюда, только не имѣть дѣло съ хапугами, — закончилъ свой разсказъ возмущенный колонистъ.

Было тяжело на душѣ, и хотѣлось уйти отъ этого заброшеннаго на край свѣта поселка, отъ вѣчныхь человѣческихъ страданій, отъ человѣческаго коварства и неправды. Впереди стояли молчаливыя, безстрастныя громады: онѣ сжимали сильные и суровые ледники. Солнечные лучи ложились на дѣвственные снѣга и серебрили ихъ. Своей полярной красотой тянули къ себѣ, звали эти могучіе льды.

Было двѣнадцать часовъ ночи, а полуночное солнце играло вь чистомъ небѣ и освѣщало темныя избы, въ которыхъ такъ много пережили русскіе піонеры... Я вспомнилъ другой холодный островъ, лежащій въ противоположномъ углу земного шара. Вспомнилъ Южную Георгію, лежащую въ преддверіи южнаго полюса, гдѣ норвежцы устроили цѣлыя чудеса: удобные жилые дома, бочарныя, кузнечныя, механическія мастерскія, птичники, хлѣвы, телефонъ, электрическое освѣщеніе, библіотеку, больницу. И живуть тамъ промышленники, занимающіеся китобойнымъ промысломъ.

Раздался первый пароходный гудокъ, — пора ѣхать. Въ лодкѣ, нагруженной вещами отъѣзжавшихъ поморовъ, я устроился довольно хорошо и благополучно прибылъ къ пароходу. А черезъ полчаса мы покидали опустѣвшій поселокъ. Восточный вѣтеръ, какъ урагань, рвался изъ горныхъ ущелій. Постепенно снѣговыя горы отходили назадъ и мы, наконецъ, очутились среди суроваго океана.

А. Калининъ
Ежемесячный журнал №7 1915 г.