На Новой Землѣ

I.

Трехдневное путешествіе открытымъ океаномъ изъ Архангельска до Новой Земли сблизило всѣхъ насъ. Пароходъ не качало, и потому представлялась полная возможность сидѣть или на палубѣ или на капитанскомъ мостикѣ. Безконечное водное пространство раскидывалось кругомъ, и валы сѣровато-зеленые шли ровной чередой, разбиваемые носомъ парохода.

Капитанъ — старый, опытный поморъ, поглядывая на горизонтъ, предсказывалъ, что хорошая погода установилась надолго.

— Вамъ везетъ! — сказалъ онъ, обращаясь ко мнѣ.

— Въ чемъ?

— Да, помилуйте: никакой качки! Вы не знаете, что значить, когда океанъ разбушуется! Нашъ пароходъ кидало какъ щепку, и онъ трещалъ по всѣмъ швамъ! Нѣсколько лѣтъ тому назадъ мнѣ пришлось перенести такую бурю да еще глубокой осенью! Съ утра шелъ дождь съ колотьемъ, т. е. со снѣгомъ и ледяными иглами! Палуба превратилась въ катокъ, и ходить по ней не было никакой возможности! Паруса оборвались, и даже мачта сломалась. Если бы не надежная машина, намъ пришлось бы плохо!

Слова капитана произвели впечатлѣніе. Между пассажирами пошелъ разговоръ о томъ, что нигдѣ бури не имѣють такихъ ужасныхъ послѣдствій, какъ на сѣверѣ, что нужно приписать плохому устройству судовъ, недостаточному знакомству поморъ съ морскимъ дѣломъ и т. д. Начался горячій споръ, продолжавшійся и послѣ ужина.

Словомъ, засидѣлись въ кают-компаніи поздно, и, когда на другой день я проснулся, берега Новой Земли видны были уже совершенно ясно. Пароходъ шелъ медленнымъ ходомъ, такъ какъ заливъ еще недостаточно обслѣдованъ, и можно опасаться подводныхъ камней. Неожиданный выстрѣлъ прогремѣлъ и раскатился въ тишинѣ.

— Что это? что это? — послышались голоса.

— Увидали, значить! — улыбнулся капитанъ. — Это каждый разъ. Я забылъ предупредить васъ объ этомъ. Новоземельская колонія салютуетъ намъ изъ крошечной пушки, которая можетъ при каждомъ выстрѣлѣ разлетѣться вдребезги...

Въ бинокль видны были люди, суетившіеся на плоскомъ берегу. Среди нихъ рѣзко выдѣлялась стройная, худая фигура монаха. Нигдѣ не замѣчалось ни малѣйшей растительности, а изломы далекихъ горъ были покрыты снѣгомъ, несмотря на середину іюля. Новая Земля сообщается съ Архангельскомъ два раза въ годъ: въ іюлѣ и сентябрѣ. Отъ сентября до іюля слѣдующаго года островъ совершенно оторванъ ото всего міра. Цѣли обоихъ пароходныхъ рейсовъ совершенно различны. Первый имѣетъ своей главной задачей взять у самоѣдовъ всю ихъ добычу за зиму. Въ прежнее время новоземельскіе колонисты жили очень бѣдно, несмотря на то, что охота была удачнѣе, такъ какъ звѣрей было больше. Объясняется это тѣмъ, что норвежскіе промышленники, пользуясь раннимъ вскрытіемъ океана, успѣвали пробраться къ нимъ раньше нашихъ скупщиковъ и пріобрѣсти шкуры медвѣдей, тюленей и нерпъ за ничтожную цѣну. Въ настоящее время это уже невозможно. Ранней весной изъ Петербурга отправляется военное судно, которое все время плаваетъ въ сѣверныхъ водахъ, не давая норвежскимъ промышленникамъ пробираться на своихъ узкихъ, длинныхъ ёлахъ — такъ называются ихъ суда. Отправляемый ежегодно архангельскимъ губернаторомъ чиновникъ береть у всѣхъ самоѣдовъ ихъ добычу, и въ Архангельскѣ она продается съ торговъ. Полученная сумма раздѣляется между самоѣдами, пропорціонально количеству представленныхъ ими шкуръ, и на эти деньги имъ покупаютъ съѣстные припасы на цѣлый годъ, а если останутся деньги, то ихъ кладутъ въ банкъ.

Второй пароходный рейсъ, назначаемый какъ можно позже, имѣетъ своей цѣлью доставку съѣстныхъ припасовъ и различныхъ предметовъ первой необходимости, какъ-то: пороха, матерій для одеждъ и т. п. Новая Земля лишена почти всякой растительности, и потому приходится доставлять поселенцамъ не только дрова, но даже и дома въ разобранномъ видѣ. На томъ пароходѣ, на которомъ ѣхалъ я, мы везли около ста саженъ дровъ и три избы. Оторванность острова и полная невозможность добраться зимой до материка требуютъ, конечно, особой внимательности. Можно себѣ представить общій ужасъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда при разгрузкѣ убѣдились, что забыли большой ящикъ со спичками! Доставить ихъ было бы невозможно, даже если нарочно отправить сейчасъ же изъ Архангельска другой пароходъ, такъ какъ уже и этому приходилось мѣстами бороться съ пловучими льдинами. Возбуждался уже вопросъ о томъ, чтобы увезти всѣхъ самоѣдовъ съ острова, какъ вдругъ въ одномъ изъ угловъ трюма ящикъ былъ найденъ къ общей радости.

Между тѣмъ пароходъ подходилъ уже къ самому берегу, откуда доносились радостные крики. Какъ только якорь былъ сброшенъ, мгновенно водворилась тишина, и выдвинулась фигура монаха о. Іоны, благословившаго насъ крестомъ. Положили сходни, и мы начали одинъ за другимъ выходить на берегъ. Рѣдкіе и однообразные удары колокола доносились до насъ. Нѣсколько разбросанныхъ избъ на совершенно пустынномъ берегу, домъ о. Іоны и церковь — вотъ и Большія Кармакулы или, какъ тамъ называютъ, Новоземельская столица. По заведенному обычаю, мы прослушали благодарственный молебенъ въ небольшой церкви, обстановка которой болѣе чѣмъ бѣдна. На клиросѣ пѣлъ фельдшеръ, флегматичный человѣкъ съ некрасивымъ, но добрымъ лицомъ. Самоѣды толпились сзади насъ, усердно молились и ставили свѣчи къ иконамъ. Погода разгулялась. Косые лучи солнца стрѣлами проходили въ окна и придавали церкви еще болѣе жалкій видъ. Ладонъ мутно-голубыми волнами расходился во всѣ стороны. Растроганный слегка дребезжащій голось отца Іоны читалъ молитвы; имъ внимала толпа людей, заброшенныхъ судьбой далеко на сѣверъ во власть его скудной и угрюмой природы... Послѣ молебна отецъ Іона пригласилъ насъ къ себѣ въ домъ, гдѣ за закуской и чаемъ съ живымъ интересомъ разспрашивалъ о томъ, что произошло въ мірѣ за девять мѣсяцевъ. Наперерывъ передавали мы ему новости, которыя онъ слушалъ съ дѣтскимъ любопытствомъ, то радуясь, то огорчаясь, смотря по ихъ содержанію.

— А что, отець Іона, не скучно вамъ здѣсь? — спросилъ кто-то изъ насъ.

Монахъ удивленно посмотрѣлъ:

— Скучно? — повторилъ онъ, — да мнѣ нѣтъ времени скучать! Я цѣлую зиму такъ занятъ, что не вижу, какъ время бѣжить: то церковныя службы, то школа... У меня каждый вечеръ собирается все населеніе Большихъ Кармакуль и учится грамотѣ да Священное Писаніе слушаеть. Трудно бываетъ втолковать имъ: многаго они не видали, многаго не понимаютъ, но все-таки съ трудомъ достигаю. Каждое событіе я заставляю разсказать мнѣ каждаго изъ моихъ учениковъ, при чемъ остальные должны внимательно слушать; ну, а какъ прослушаешь чуть ли не девяносто разъ, такъ, конечно, запомнишь. Но бывали минуты поистинѣ трогательныя, за которыя готовъ отдать все. Когда я разсказывалъ о крестныхъ страданіяхъ Спасителя, все мое собраніе плакало, и слезы текли изъ узкихъ глазъ старыхъ звѣриныхъ охотниковъ. Чистые они сердцемъ, какъ дѣти!.. закончилъ отецъ Іона.

Помолчавъ немного, онъ продолжалъ:

— Есть другое, что очень тяжело переносить, это — полярная ночь. Какъ увидишь уходящимъ осенью пароходъ, какъ онъ все уменьшается, уменьшается и, наконецъ, скроется въ сѣрой дали, такъ въ эти минуты, кажется, птицей полетѣлъ бы за нимъ! Слезы такъ и капаютъ изъ глазъ!.. Сомнѣніе беретъ, раскаяніе, что остался! Туть одно спасеніе — неустанный трудъ!.. Приходится укладывать грузъ, раздавать его, припрятывать такъ, чтобы онъ не портился отъ холода и стужи. Самоѣды покою не дають: одному то надо, другому — другое! Ну, и забудешь опять, хотя сердце и болить! Но полярная ночь куда страшнѣе! Видишь, что день все короче да короче дѣлается, и страхъ въ душу заползаетъ! Наконецъ, солнце только однимъ краемъ показываться начнетъ, а тамъ и совсѣмъ скроется. Чернымъ пологомъ нависнетъ безконечная полярная ночь. Все теряетъ свою окраску, дѣлается похожимъ на тѣнь. Природа молчить, звѣри попрятались, и каждый разъ въ головѣ стоить все одна и та же неотвязная дума: а, ну, какъ солнце больше не вернется, и эта ночь навсегда повисла надъ землей? Смотришь на звѣздочки, и начинаеть казаться, что это просвѣты другого, далекаго, свѣтлаго міра, который заслонилъ отъ насъ этотъ темный пологъ! Какъ тяжело тогда, вы и представить себѣ не можете! Пропадаетъ всякое желаніе трудиться, и все клонить ко сну; но туть-то и кроется опасность. Сонъ превращается въ спячку, и человѣкъ лежитъ въ состояніи полузабытья, тяжелаго и мучительнаго. Онъ сознаетъ, что ему надо бы встать, затопить печь, сварить себѣ пищу, но онъ предпочитаеть лучше мерзнуть и голодать, чѣмъ двигаться. Черезъ нѣсколько дней онъ замѣчаетъ, что аппетитъ у него пропалъ, зато жажда палить нестерпимая. А тамъ и захотѣлъ бы ѣсть, да ужъ нельзя: десны распухли, и при малѣйшемъ прикосновеніи изъ нихъ сочится кровь. Глаза болятъ, ноги сгибаются съ трудомъ и покрываются язвами. Пальцы на рукахъ онѣмѣли. Это — цынга, страшный бичъ сѣвера; отъ нея гибнетъ множество людей, если только вовремя не принять мѣръ. Положимъ, у насъ на островѣ имѣется и фельдшеръ и лекарства есть, а лучше всего не прибѣгать къ нимъ. Вотъ я и не даю самоѣдамъ спать!

— Какимъ образомъ?

— Очень просто: выдумываю имъ различныя работы. Прикажу снѣгъ разгребать около церкви, дорожки устраивать, вотъ они и трудятся. Народъ непривычный къ труду, съ лопатой обращается неумѣло, переваливается съ ноги на ногу, а ослушаться не смѣетъ. Кончится эта работа, глядь, ужъ другая готова — дрова съ мѣста на мѣсто перетаскивать. Такимъ образомъ и спасаю ихъ, а чуть что подозрительное — позову къ себѣ, фельдшеръ сейчасъ десны лимонной кислотой и вымажет. Это первое средство! И вотъ, слава Богу, у насъ никого больныхъ нѣтъ, а лѣтъ съ десятокъ тому назадъ пришелъ пароходъ въ Кармакулы, а тамъ все мертво — никого въ живыхъ не осталось. Всѣхъ цынга взяла!

Отець Іона разговорился. Мы слушали его со вниманіемъ, и въ глубинѣ души все сильнѣе и сильнѣе начинало говорить чувство уваженія къ этому пастырю, который смиренно трудится и проповѣдуетъ слово Божіе на краю свѣта.

Фельдшеръ мало принималъ участія въ бесѣдѣ. Молчаливый отъ природы, онъ прислушивался къ разговорамъ, лишь изрѣдка вставляя свои замѣчанія. Онъ чувствуетъ себя совершенно счастливымъ на Новой Землѣ, такъ какъ здѣсь съ нимъ вся его семья, состоящая изъ жены и ребенка, и, наконецъ, онъ можетъ заниматься охотой, которую страстно любить. Жена его сначала скучала, но затѣмъ свыклась, занимается хозяйствомъ, няньчить ребенка и не замѣчаетъ, какъ летитъ время.

Поблагодаривъ о. Іону за угощеніе, я пошелъ бродить по берегу. Матросы бойко и ловко разгружали пароходъ, въ чемъ имъ помогали самоѣды, но, кажется, пользы отъ этой помощи было мало. Самоѣдъ неуклюжъ и неловокъ, и фигура его смѣшна. Короткія ноги заплетаются, и походка его напоминаетъ утиную. Одѣтъ онъ всегда въ звѣриную шкуру и никогда не разстается съ ней. Сапоги изъ оленьяго мѣха, такіе же панталоны, затѣмъ рубашка изъ мѣха молодыхъ оленей — все это составляетъ его обычную одежду. На голову одѣваетъ онъ колпакъ, носящій названіе чабака, только въ большіе холода. Обыкновенно голова его открыта, и длинные, черные, жесткіе волосы треплются по вѣтру. Широкое, плоское лицо его простодушно. Узкіе глаза смотрять ласково, и, дѣйствительно, самоѣдъ въ душѣ большой добрякъ. "Пасынокъ природы", онъ свыкся съ суровыми условіями жизни и лучшаго не желаетъ. Доказательствомъ этому служить то обстоятельство, что всѣ новоземельскіе колонисты перебрались на островъ по своему желанію. Бродя по берегу, я заходилъ въ нѣкоторыя избы, но всюду находилъ одну и ту же обстановку: въ очагѣ, сложенномъ изъ простыхъ сѣрыхъ камней, горѣлъ огонь. Самоѣдка, одежда которой отличалась отъ одежды ея мужа только нѣсколькими красненькими ленточками, варила въ котелкѣ рыбу. На стѣнахъ были развѣшаны сѣти, мережи и предметъ главной заботливости — ружье. Около огня возились дѣти, съ нетерпѣніемъ заглядывая въ котелокъ, — когда будетъ готовъ обѣдъ. Въ открытыя двери свободно входили и выходили собаки, вѣрные друзья самоѣда, которыя возятъ его, а иногда грудью защищаютъ своего хозяина отъ звѣря, что не мѣшаетъ ему изрѣдка кормить ихъ и совершенно забывать объ ихъ существованіи. Вслѣдствіе этого, онѣ очень худы и пользуются всякой минутой, чтобы стащить что-нибудь.

Съ нѣкоторыми самоѣдами я вступалъ въ бесѣду. Они весело и привѣтливо отвѣчали мнѣ, разсказывая о своей охотѣ. Главнымъ предметомъ промысла является, безспорно, бѣлый медвѣдь, этоть колоссъ сѣвера. Достаточно только взглянуть на его шкуру, лапы которой оканчиваются цѣпкими острыми когтями, чтобы понять, что борьба съ нимъ нелегка. Раненый, онъ встаеть во весь рость и смѣло идетъ на самоѣда, который знаеть, что спастись бѣгствомъ отъ него нельзя и должно вступить въ бой. Опытный охотникъ знаетъ эту повадку звѣря, и за первой пулей обыкновенно летить другая, которая убиваетъ звѣря наповалъ. Съ каждымъ годомъ медвѣдей дѣлается все меньше и меньше. Объясняется это безпощадными истребленіями этого рѣдкаго звѣря и тѣмъ, что онъ самъ уходитъ къ сѣверу. Кромѣ медвѣдей, самоѣды охотятся на тюленей, нерпъ и лысуновъ. Послѣднихъ бьютъ палками, такъ какъ неуклюжія животныя не могутъ быстро двигаться на сушѣ, куда они вылѣзають, чтобы играть и спать. Мѣхъ бѣлаго медвѣдя дорогъ даже на мѣстѣ, и въ Архангельскѣ его нельзя купить дешевле 100-125 руб. Охотиться самоѣдъ начинаетъ съ дѣтства, а потому мальчикъ изъ Каракуль, убившій уже четырехъ медвѣдей и вызвавшій наше удивленіе, вовсе не рѣдкость.

Пройдя далеко за Кармакулы, я набрелъ на небольшую лужайку, гдѣ и присѣлъ отдохнуть. Несмотря на середину лѣта, земля была покрыта мхомъ и лишаями, среди которыхъ отдѣльными точками мелькали цвѣты. Я сорвалъ нѣкоторые изъ нихъ. Они имѣли жалкій и болѣзненный видъ. На тонкомъ стебелькѣ, совершенно лишенномъ листьевъ, слабо качался цвѣтокъ съ отвисшими лепестками. Чѣмъ дольше я смотрѣлъ на разстилавшійся передо мною видъ, тѣмъ сильнѣе и сильнѣе меня охватывала грусть. Все было тихо кругомъ, только откуда-то издалека доносился мѣрный звукъ разбивающихся о прибрежныя скалы валовъ вѣчно безпокойнаго океана. Далекія горы отливали серебромъ. Не слышно было ни веселаго щебетанія птицъ, по землѣ не бѣгали и не суетились насѣкомыя — все было мертво. Вѣтеръ донесъ отдѣльные удары колокола, и мнѣ сдѣлалось еще грустнѣе.

О. Іона служилъ всенощную.

Вѣтеръ насыпалъ цѣлыя горы сѣрыхъ тучъ; въ воздухѣ замѣтно засвѣжѣло, и океанъ сильнѣе зашумѣлъ своими волнами, которыя безпокойно лизали берегъ, оставляя на немъ кружева бѣлой пѣны.

II.

— А я вамъ покажу такую достопримѣчательность нашего острова, что вы просто ахнете! — сказалъ на другой день о. Іона.

— А именно?

— Зачѣмъ я вамъ буду раньше говорить? Увидите сами! Заинтересованные словами монаха, мы сѣли въ парусную лодку, которой управляли самоѣды. Дулъ слабый, но попутный вѣтеръ, и мы подвигались быстро. Пустынные берега развертывались передъ нами съ томительнымъ однообразіемъ. Изъ разговора выяснилось, что, можетъ-быть, черезъ десятокъ лѣтъ Новая Земля перестанеть существовать, какъ островъ, привлекающій къ себѣ своимъ особеннымъ положеніемъ и отдаленностью, а закипить полной жизнью. Научныя изысканія профессора Чернышева доказали, что почва острова почва острова обладаетъ громаднымъ количествомъ аспида и, что еще важнѣе, каменнаго угля. Въ настоящее время нашъ сѣверный флотъ постоянно нуждается въ топливѣ, и уголь приходится доставлять изъ Англіи, что, конечно, и очень дорого и неудобно. Много говорили о томъ, что разработка его при суровыхъ условіяхъ климата будетъ чрезвычайно затруднительна, но оказывается, что это одно предубѣжденіе. На извѣстной глубинѣ температура земли всюду одинакова, и полярная ночь не можетъ также служить препятствіемъ.

Одинъ изъ нашихъ спутниковъ прервалъ бесѣду возгласомъ:

— Слушайте! Что это такое?

Мы всѣ примолкли. Дѣйствительно, до насъ доходили какіе-то странные звуки. Слышался шумъ и говоръ народа и тотъ стонъ, который получается отъ смѣшенія множества голосовъ. Мы удивленно переглядывались и вопросительно посматривали на о. Іону, который хитро улыбался.

— Что это? Скажите!

— А вотъ увидите!

Черезъ четверть часа передъ нами вырисовалась длинная каменная стѣна, которая вся сплошь была усѣяна гагарами. Бѣлогрудыя птицы эти десятками тысячъ сидѣли по ея выступамъ и издавали тотъ шумъ, который мы слышали издалека. Трудно сказать, почему это мѣсто выбрано и облюбовано гагарами; вѣрнѣе всего — потому, что, будучи защищено съ трехъ сторонъ скалами, оно постоянно находится за вѣтромъ. Одинъ изъ спутниковъ схватился за ружье.

— Что вы хотите дѣлать? — испуганно воскликнулъ монахъ.

— Какъ что? Выстрѣлить!

— Ради Бога не дѣлайте этого! Здѣсь уже бывали подобные случаи. Отъ выстрѣла вся эта громада птицъ можеть разомъ подняться и потопить лодку!

— А какже охотятся на нихъ самоѣды?

— Очень просто! Бьютъ ихъ палками! Гагара до того глупа, что, видя, какъ гибнуть рядомъ съ ней другія, она даже и не думаетъ спасаться и смиренно ждетъ своей участи.

Дальше говорить уже было невозможно, такъ какъ шумъ принялъ ужасающіе размѣры. Кругомъ насъ точно кипѣло все, и мы знаками выражали другъ другу удивленіе. Мѣсто это носить названіе "Птичьяго базара", и самоѣды отправляются туда со спокойной увѣренностью, что вернутся назадъ, нагруженные добычей. Мясо гагаръ жестко и непріятно на вкусъ, такъ какъ отдаетъ рыбьимъ жиромъ, зато пухъ, которымъ онѣ устилаютъ свои гнѣзда, выщипывая изъ груди, чрезвычайно цѣнится и доставляетъ новоземельскимъ поселенцамъ не малую выгоду.

Вернувшись обратно въ Большія Кармакулы и отдохнувъ, я отправился въ Маточкинъ Шаръ. Поселокъ этотъ отстоитъ отъ Кармакулъ довольно далеко и значительно меньше ихъ. Здѣсь живуть совершенно отдѣльно тѣ самоѣды, которые чувствують себя стѣсненными въ "столицѣ". Охота здѣсь значительно лучше, но холода зимой еще ужаснѣе. Маточкинъ Шаръ является послѣднимъ поселкомъ крайняго сѣвера; за нимъ идетъ уже совершенно пустынное пространство, и гдѣ оно оканчивается, — неизвѣстно.

Отдѣльныя попытки изслѣдователей не привели еще къ желаннымъ результатамъ.

Отъ времени до времени буря забрасываетъ на эти безлюдные берега несчастныхъ промышленниковъ, разбиваетъ ихъ суда и заставляетъ зимовать. Хорошо если у нихъ имѣются припасы и, главное, порохъ; тогда еще кое-какъ можно дожить до весны, если, конечно, не заболѣешь цынгой.

Послѣдній случай, о которомъ мнѣ разсказывали, произошелъ въ 1894 году. Небольшая шкуна съ тремя поморами возвращалась съ Мурмана въ Архангельскъ. Налетѣвшій шквалъ оборвалъ паруса, отломилъ руль и повалилъ мачту. Тѣсно прижавшись другъ къ другу, лежали несчастные, ожидая смерти. Надо замѣтить, что дѣло было въ концѣ сентября, когда уже холодно и часто идеть снѣгъ. Одинъ изъ нихъ хотѣлъ пройти въ трюмъ, но его смыло волной. На вторыя сутки на горизонтѣ показался берегъ. Какой это берегъ, поморамъ было все равно, лишь бы только выбраться на сушу. Сильной волной судно выбросило, и они спаслись; но каковъ же былъ ихъ ужасъ, когда, по отсутствію растительности, они убѣдились, что попали на Новую Землю! Приходилось зимовать. Слово это холодомъ отозвалось въ душѣ. Тоскливо бродили они цѣлыми днями, посматривая, не мелькнетъ ли гдѣ парусь, не покажется ли дымокъ парохода? Все было мертво! Изъ обломковъ судна построили шалашъ, обтянули его парусами. Изъ камней сложили очагъ и рѣшили ждать, что пошлетъ имъ судьба. Зима стала совершенно неожиданно. Однажды утромъ, когда они попробовали выйти изъ своего жилища, что-то помѣшало имъ. Оказалось, что за ночь выпалъ снѣгъ чуть ли не на аршинъ. Океанъ началъ покрываться льдомъ. Морозы крѣпчали, и безконечная полярная ночь темнымъ пологомъ закрыла все кругомъ. Обломки судна служили для топлива, но ихъ приходилось беречь, такъ какъ ихъ было мало. Тоска начинала охватывать несчастныхъ; цѣлыми днями они молча лежали и находили единственное утѣшеніе во снѣ. Наконецъ, одинъ изъ нихъ заболѣлъ цынгой и умеръ въ страшныхъ мученіяхъ. Товарищъ посидѣлъ надъ трупомъ и рѣшилъ итти, куда глаза глядять — оставаться болѣе въ шалашѣ онъ былъ не въ силахъ. Но хорошо сказать — "итти", а каково это исполнить? Все та же полярная ночь продолжала висѣть надъ Новой Землей, скрадывая горизонтъ, придавая всему однообразную сѣроватую окраску.

Онъ пошелъ.

Что пришлось ему вынести, трудно передать! Такъ бороться со смертью можетъ только человѣкъ, который съ дѣтскихъ лѣтъ носится по гребнямъ океанскихъ волнъ и свыкся съ опасностью.

Двигался онъ медленно, проваливаясь въ снѣгъ; окоченѣвшія ноги слушались плохо, пальцы рукъ не сгибались, и ружье вываливалось изъ нихъ. Не такъ уже была страшна борьба с холодомъ, какъ начиналъ мучить голодь. Подконецъ, въ полномъ забытьи, онъ грызъ уже сумку изъ тюленьей кожи. Неожиданно долетѣвшій звукъ человѣческихъ голосовъ заставилъ собрать послѣднія силы и закричать. Когда онъ пришелъ въ себя, онъ лежалъ около огня въ самоѣдскомъ чумѣ. Хозяева обрадовались и начали угощать его всѣмъ, что было у нихъ лучшаго. Черезъ нѣсколько дней онъ былъ уже въ силахъ сидѣть, и его доставили въ Кармакулы подъ покровительство все того же о. Іоны. Пройдя какъ-то на половину фельдшера, онъ ахнуль, увидѣвъ себя въ зеркалѣ: глубокія морщины сѣткой расползлись по всему лицу, волосы были совершенно сѣдые. Отъ прежняго здоровья не осталось и слѣда. Съ наступленіемъ весны, онъ началъ кашлять, подозрительный румянецъ яркими пятнами заигралъ на щекахъ. Несмотря на запрещеніе, онъ выходилъ на крыльцо и подолгу любовался океаномъ, который, сбросивъ съ себя зимній убор, спокойно и величаво катилъ свои волны.

Стоитъ онъ, стоитъ, а слезы такъ и бѣгутъ по худощавому лицу. Не дождался онъ парохода и умеръ на рукахъ о. Іоны, все мечтая о томъ, какъ бы самому сдѣлаться инокомъ Соловецкой обители.

III.

Насталь канунъ отъѣзда.

Собратья мои занимались совмѣстно съ о. Іоной и фельдшеромъ составленіемъ списковъ необходимыхъ покупокъ, а я пошелъ бродить по берегу. Мнѣ не хотѣлось сидѣть въ душной избѣ; напротивъ, меня тянуло налюбоваться рѣдкимъ достояніемъ сѣвера — бѣлыми ночами. На непривычныхъ людей онѣ производять сильное впечатлѣніе и раздражають нервы, не говоря уже о томъ, что совершенно теряется понятіе о времени. Чувствуешь себя усталымъ, ложишься, засыпаешь, но скоро просыпаешься и съ изумленіемъ оглядываешься. Кругомъ все спить мертвымъ сномъ, но ночи нѣтъ, а на всемъ лежитъ какой-то странный серебристый оттѣнокъ. Точно сама природа заснула. чуткимъ, болѣзненнымъ сномъ, безпокойнымъ, переполненнымъ грезами. Пушкинъ видѣлъ въ этихъ ночахъ, "прозрачный сумракъ", и лучше выразиться нельзя. Бѣлыя ночи не успокаиваютъ, онѣ, напротивъ, сильнѣе волнуютъ воображеніе, чѣмъ темныя: встаютъ картины прошлаго, сонъ бѣжитъ, борешься самъ съ собой, заставляешь себя спать и утромъ встаешь совершенно разбитымъ. Жители сѣвера и тѣ чувствуютъ это и, несмотря на работу, спятъ мало или ухитряются дѣлать это днемъ. Пройдя поселокъ, я наткнулся на небольшую группу самоѣдовъ, состоявшую изъ трехъ человѣкъ, разложившихъ огонекъ на берегу. Двое уже спали, а третій, старикъ съ рѣдкой сѣдой бородкой, палкой помѣшивалъ костеръ. Я присѣлъ около, такъ какъ было свѣжо. Огонь чуть теплился, и дымъ стлался низомъ. Старикъ разговорился со мной. Чѣмъ-то симпатичнымъ, я сказалъ бы даже поэтичнымъ, вѣяло отъ него, отъ его голоса, отъ его тихихъ манеръ.

— Хочется мнѣ разсказать одну быль, да боюсь: смѣяться станешь! — и по лицу его пробѣжала робкая, точно виноватая улыбка.

— Чего же смѣяться? Разсказывай!

Онъ всталъ, подбросилъ нѣсколько вѣтвей въ костеръ и снова усѣлся. Воцарилось молчаніе.

— Давно это было-то, что я хочу вамъ разсказать, очень давно. Въ одномъ поселкѣ у одного самоѣда родилась дочь. Красива она была: съ длинными, русыми волосами, полная, краснощекая; только одна бѣда: былъ у нея только одинъ глазъ, да и тотъ не на мѣстѣ, а на самомъ верху головы.

"Умная она была да веселая, такъ что всѣ ее любили, а ужъ на работу какъ лиха — просто и не скажешь. Все ей удавалось, за что ни возьмется — все лучше всѣхъ сдѣлаетъ, и считалась она на работу первой по окрестности. Вотъ сидитъ она однажды на берегу и плететъ сѣти; вдругъ что-то показалось на морѣ.

— Что за диво такое, что за огонь горить?

Блестить точка и маячитъ. Кликнула дѣвка отца, мать; начали смотрѣть, а разобрать ничего не могутъ. Смотрятъ часъ, смотрятъ другой. Начала точка эта расти и выясняться. Видятъ они, что это лодка; только никакъ понять не могутъ, отчего это она вся горитъ. Въ лодкѣ никого нѣтъ — только парусъ на берегъ наставленъ; и несется лодка прямо къ тому мѣсту, гдѣ дѣвка сидитъ. Подошла лодка совсѣмъ близко и остановилась. Всѣ такъ и ахнули! Оказалось, что вся она изъ чистаго золота, а парусъ парчевой. Со дна лодки появился рыбакъ, одѣтъ не по-нашему, по-русски говоритъ хорошо. Вылѣзъ на берег и спрашиваетъ:

— Не у васъ ли на селѣ живетъ дѣвка съ однимъ глазомъ?

— Вотъ она! — отвѣчають.

Онъ подошелъ къ ней, взялъ ее за руку и говорить: Вотъ она, Богомъ мнѣ данная невѣста! Я видѣлъ сонъ, что въ селѣ, на берегу моря, живетъ молодая дѣвушка съ однимъ глазомъ! Я долженъ на ней жениться! Отдайте мнѣ ее!

А родители отвѣчають ему на это:

— Мы не знаемъ, кто ты такой!

— Я пришелъ къ вамъ издалека, изъ страны, невѣдомой никому; я первый богачъ въ ней, и блескъ отъ моихъ дворцовъ золотыхъ вы принимаете за сѣверное сіяніе.

Какъ было дѣвку за молодца не отдать! Поплакали родители, какъ водится, обвѣнчали, снарядили въ путь, и золотая лодочка повезла ихъ за тридевять земель въ далекое царство. Съ тѣхъ поръ о дѣвкѣ ни слуху, ни духу. Плакали родители, горевали, не знали, какъ молиться за нее: за здравіе или за упокой. Только разъ сидять они у себя, ужинаютъ, къ нимъ кто-то въ двери и застучалъ.

— Кто тамъ? спрашиваютъ.

— Отвори! —отвѣчаетъ знакомый голосъ.

Бросились старики, видятъ — дочь ихъ стоить, вся въ золотѣ и каменьяхъ самоцвѣтныхъ и за руку мальчишку держить.

— Примите меня, — говоритъ, — съ внукомъ.

Старики, конечно, въ слезы, стали ее обнимать, цѣловать, не знаютъ, куда посадить. На внука и налюбоваться не могуть: то дѣдъ ему лепешку въ ротъ всунетъ, то старуха побѣжитъ да принесетъ чего-нибудь сладкаго. Начали они дочь разспрашивать о томъ царствѣ дивномъ, откуда женихъ явился. И разсказывала она имъ объ этомъ царствѣ три дня и три ночи. Она имъ говорила, какъ тамъ дворцы изъ золота понадѣланы, каменья самоцвѣтные въ закромахъ лежатъ безъ счету, а у стариковъ одна думушка въ головѣ шевелится: погостить она къ намъ пріѣхала или совсѣмъ перебралась. Не выдержала старуха, да и говорить:

— А гдѣ же мужъ твой?

А она имъ и разсказала, что мужъ ея умеръ, оставивъ ей и сыну несмѣтное богатство. Соскучилась она больно по своимъ и переселилась въ родное село.

Такъ она и зажила со своими родителями весело и богато, а малецъ ея началъ по селу бѣгать да съ нашими ребятами уграть. Шустрый былъ, да проворный такой. Только, вотъ, однажды подбѣжалъ онъ къ морю, а по морю въ тотъ самый день большія волны шли. Упалъ ли онъ или близко подошелъ, только захлестнуло его волной и унесло въ море.

— Ну, какъ матери сказать?

Вотъ и придумали старики разсказать ей, что кто-то пришелъ да и укралъ у нея сына. Все-таки материнскому сердцу легче, что ребенокъ-то живъ. Стосковалась она, оземь билась, плакала, да и обѣтъ дала — не давать себѣ покою ни днемъ, ни ночью, пока она своего сына не разыщетъ. Вотъ и бродить она по бѣлу-свѣту и ищетъ! Схватитъ человѣка какого-нибудь, начнетъ его одарять, возьметъ на руки и все выше, выше подниметъ до глаза, увидить, что не сынъ ея, такъ и броситъ безо всякой жалости. А зовуть ее люди "счастьемъ".

И какъ ушла она изъ нашего края, такъ и унесла съ собой все наше счастье!.. И ждемъ же мы ее, — охъ, какъ ждемъ! Да что-то долго не возвращается; ужъ не забыла ли дорогу?.."

Старикъ смолкъ.

Послѣднія слова его прозвучали сильной тоской, страстнымъ стремленіемъ къ счастью, очевидно, общимъ и на сѣверѣ. И какъ бы въ тонъ его рѣчамъ чуткой спала вся природа, еле слышно плескался океанъ, медленно ползли облака. И даже ночи, бѣлыя ночи, точно нарочно не темнѣли, чтобы можно было издалека увидать приближающееся давно желанное счастье.

На другой день въ четыре часа пароходъ ушель, я уѣхалъ и простился съ Новой Землей, вѣроятно, навсегда...

Отрывок из книги А. Осипова "Очерки родного края" М. 1912 г.