Лѣто на Новой Землѣ

Синее небо, яркое солнце, небольшія волны, со слабымъ шумомъ бьющіяся о борть парохода — трудно повѣрить, что мы плывемъ по мрачному и таинственному Ледовитому океану; и лишь вѣтерокъ, влажный и острый, своимъ ледянымъ дыханіемъ напоминаетъ, что это далекій сѣверъ, какія-нибудь тысяча семьсотъ верстъ отъ сѣвернаго полюса; несмотря на солнечный блескъ, приходится одѣваться тепло, какъ въ прохладный осенній день гдѣ-нибудь въ средней Россіи.

Всѣ пассажиры толпятся на палубѣ. Уже два раза пароходъ останавливался у береговъ Новой Земли, узкой полосой сѣрѣющихъ вдали направо; скоро мы пристанемъ къ самому сѣверному становищу, у западнаго конца пролива Маточкинъ Шаръ.

На пароходѣ царитъ оживленіе; всѣ рады, что такъ удачна эта поѣздка; разсѣялись окончательно страхи передъ бурями, качкой, морской болѣзнью: Новая Земля привѣтливо встрѣтила гостей, предстала предъ ними во всемъ величіи своей дикой первобытности, и всѣ возбужденно и радостно готовятся въ послѣдній разъ высадиться на берегъ, побродить около становища, поговорить съ промышленниками, приглядѣться, насколько возможно въ такой краткий срокъ, въ ихъ своеобразной жизни, привычкамъ, обстановкѣ, и навсегда покинуть далекій и пустынный островъ, испытав много оригинальныхъ впечатлѣній и захвативъ съ собой на память цвѣтовъ, камней, оленьихъ роговъ.

Пароходъ поворачиваетъ направо, и сѣрыя горы медленно растуть, движутся намъ навстрѣчу. Мы входимъ въ проливъ, который въ этомъ мѣстѣ достигаетъ ширины 8 верстъ. Но берега все еще пустынны, нигдѣ не видно и признака человѣческихъ жилищъ.

— Вотъ становище! — вдругъ раздается голосъ.

Дѣйствительно изъ-за мыса показывается становище, самое сѣверное поселеніе въ Европѣ. Нѣсколько деревянныхъ домиковъ, разбросанныхъ на плоскомъ берегу, кажутся такъ сиротливо-одинокими среди окружающихъ громадъ. Но жизнь кипить около нихъ; глухо доносятся сухіе выстрѣлы винтовокъ привѣтствія обрадованныхъ прибытіемъ парохода промышленниковъ. Черныя, бѣлыя, пестрыя точки мелькають на берегу — это суетятся самоѣды и ихъ собаки. Отъ берега отдѣляются большія лодки, такъ называемые карбасы, и съ попутнымъ вѣтромъ мчатся подъ парусами къ пароходу.

Вскорѣ на палубѣ появляются широко улыбающаяся радостныя лица самоѣдовъ; слышатся восклицанія, приветствія; идутъ разспросы о промыслахъ, о числѣ добытыхъ шкуръ бѣлыхъ медвѣдей и песцовъ, о бочкахъ съ тюленьимъ саломъ. Дружно и спѣшно нагружаются лодки промышленниковъ дровами, ящиками съ порохомъ, свинцомъ, крупой, сахаромъ, чаемъ; все это отвозится на берег и сваливается у самой границы прибоя. Разберутся и раздѣлятся въ привезенномъ промышленники послѣ, теперь они торопятся скорѣе разгрузить пароходъ.

Начинаю собираться и я. Мнь хотѣлось провести на Новой Землѣ лѣто, чтобы ближе познакомиться съ полярной природой и собрать кое-какія коллекціи. Это становище представляло наибольшія удобства для предстоящихъ работъ. Совершенно случайно встрѣтился я въ Архангельскѣ се такимъ же любителемъ путешествій, интересующимся геологіей Новой Земли. Послѣ недолгихъ переговоровъ мы рѣшили совершить поездку вмѣсть.

Наши вещи тоже перевезены на берегъ.

Какое время сутокъ сейчасъ — трудно сказать. Солнце все время свѣтитъ на безоблачномъ небѣ, суета и хлопоты разгрузки окончательно нарушили правильность пароходнаго дня. Кажется, вечеръ, — такъ какъ солнце блестить надъ противоположнымъ, сѣвернымъ берегомъ пролива. Впрочемъ, никого, повидимому, вопросъ этотъ не занимаетъ. Пассажиры переходять изъ дома въ домъ, оживленно бесѣдують съ промышленниками; тѣ уже успѣли выпить давно и страстно ожидаемой водки, шумливы, говорливы, угощають гостей, предлагаютъ имь, не смущаясь отказами, въ подарокъ шкурки тюленей и птицъ, различныя мелочи изъ своей несложной домашней утвари. Въ большомъ домѣ, выстроенномъ художникомъ Борисовымъ, особенно много народа. Здѣсь двѣ большія комнаты съ мебелью всегда свободны и гостеприимно открыты для пріѣзжихъ; въ кухнѣ живетъ съ семьей самоѣдъ Федоръ, наиболѣе зажиточный среди поселенцевъ становища. Не говоря уже о двухъ самоварахъ, нѣсколькихъ ружьяхъ, довольно разнообразной посудѣ и проч., у Федора есть даже граммофонъ, — правда, очень скверный, но что и требовать на 74° с. ш.! Пожалуй, это самый сѣверный граммофонъ на всемъ земномъ шарѣ, если инструментъ этотъ не проникъ еще въ поселенія эскимосовъ сѣверной Гренландіи.

Но вотъ кончена нагрузка. Свистокъ парохода зоветъ назад запоздавшихъ пассажировъ.

— Смотрите, въ проливѣ ледъ! — говорить мнѣ кто-то. — Надо торопиться!

Дѣйствительно на синемъ фонѣ воды рѣзко бѣлѣетъ льдина, за ней другая. Онѣ почти неподвижны, но раньше ихъ не было здѣсь: теченіе отлива увлекло ихъ изъ глубины Маточкина Шара. Мы всѣ со вниманіемъ и почтеніемъ смотримъ на этихъ первыхъ вѣстниковъ полярныхъ льдовъ.

— Ничего, не бойся, — утѣшаетъ самоѣдъ: — сюда ледъ не заносить, здѣсь всегда вода чистая!

— Но все же пора на пароходъ!

Мы стоим на берегу и машемъ платками. Лодка быстро удаляется; вот она уже пристала къ пароходу, и онъ медленно направляется въ океань. Мы даемъ залпъ въ воздухъ, въ отвѣть слабо доносятся ружейные выстрелы. Какъ-то странно было смотрѣть на эту единственную связь съ остальнымъ міромъ, — пароходъ, который удалялся все быстрѣе и быстрѣе... Вотъ онъ скрылся за мысомъ; мы задумчиво входимъ въ домъ и начинаем разбираться въ грудѣ ящиковъ, чемодановъ, мѣшковъ, наваленныхъ посреди комнаты. Въ головѣ проносятся неясныя картины, возникають воспоминания из недавняго прошлаго; но мысль все отчетливѣе и опредѣленнѣе обращается впередъ, къ предстоящей поездкѣ по Маточкину Шару на восток, до Карскаго моря.

Весь слѣдующій день прошелъ въ разборкѣ вещей, но насталь вечеръ, и мы не выдержали. Ясная погода манила насъ вонъ изъ комнаты, синѣющія горы и зеленыя долины были такъ заманчивы, что мы, оставивъ свою работу, отправились послѣ вечерняго чая къ озеру, находившемуся, по словамъ самоѣдовъ, въ нѣсколькихъ верстахъ на юго-западъ. Мы обогнули ближайшую гору, поднялись немного вверхъ, то по розсыпямъ острыхъ, угловатыхъ камней, то по мокрому мшистому ковру, и добрели, наконецъ, до большого озера, широко раскинувшагося среди отлогихъ возвышенностей. Нѣсколько гусей и лебедей, далеко не подпустивъ насъ, съ крикомъ поднялись на воздухъ; потревоженная на гнѣздѣ гагара выплыла на середину озера; жаворонки и пуночки выпархивали изъ-подъ нашихъ ногъ И туть же опускались на землю, а неподвижныя бѣлыя совы, какъ мраморныя изваянія, терпѣливо сторожили у норъ свою добычу, тундряную мышь — лемминга.

Здѣсь, вдали отъ океана, солнце грѣло какъ-то теплѣе; вѣтерь стихъ, шумъ волнъ не доносился сюда. Въ гладкой, какъ зеркало, водѣ отражались окружающія озеро горы, лишь внизу подернутыя зеленымъ ковромъ тундры. Воздухъ былъ чисть и прозрачень. Зубчатые горные хребты рѣзко вырисовывались вдали; странно и непривычно было полное отсутствіе растительности на ихъ склонахъ, кое-гдѣ покрытыхъ еще снѣгомъ. Этотъ постоянный солнечный блескъ какъ-то заставлялъ забывать о времени. Казалось, будто здѣсь недавно свершилось чудо возникновенія жизни, будто природа, очнувшись отъ мертваго сна, застыла при первомъ вѣяніи еще холодной весны, будто горы только что выдвинулись изъ морскихъ волнъ, а вода и вѣтерь еще не успѣли округлить ихъ прихотливые уступы, и растенія еще не успѣли подняться вверхъ по ихъ склонамъ и робко ютятся у ихъ подножья.

Да, если можно еще теперь чувствовать "утро творенія", то только здѣсь, въ далекихъ странахъ крайняго сѣвера.

Когда мы вернулись домой, въ становищѣ царило оживленіе. Промышленники дѣлили привезенные товары; всѣ были пьяны и веселы. Ложиться спать было неудобно, да насъ и не клонило ко сну. Цѣлый день въ домѣ сновали самоѣды, разспрашивали насъ обо всемъ, интересовались нашими вещами. Самый важный для насъ вопросъ былъ — выборъ подходящаго проводника. Мы сговорились съ однимъ самовдомъ, Ефимомъ Хатанзеемъ, и не раскаялись послѣ. Лучшаго товарища для поездки и болѣе опытнаго и знающаго мѣстность проводника трудно было отыскать.

Низкій, широкоплечій, съ широко улыбающимся, добродушнымъ лицомъ и весело блестѣвшими черными глазками, онъ сразу намъ понравился своимъ свободнымъ обращеніемъ и готовностью вникнуть въ наши интересы.

— Бери меня съ собой, я вездѣ здѣсь быль, все покажу! — радостно говорил Ефимъ. — Хочешь, поѣдемъ къ гнѣзду кречета (кречетомъ называютъ здѣсь промышленники сокола-сапсана)? Версть двѣнадцать, не больше! Видишь гору? Совсѣмъ недалеко!

Это извѣстіе меня заинтересовало; добыть на Новой Землѣ кречета очень заманчиво для орнитолога.

— Если хочешь, пойдемъ сейчасъ! — уговаривалъ Ефимъ.

— Да я усталъ, всю ночь ходилъ!

— Ну, запряжемъ собакъ, поѣдемъ!

— Я не пробовалъ еще ѣздить на собакахъ, боюсь, что не сумѣю!

— Ничего, — уговаривали окружающіе: — здѣсь учиться нечему: сѣлъ и поѣхалъ!

Къ шуму людскихъ голосовъ прибавились визгъ и лай собакъ. Ефимъ суетится, ловитъ своихъ собакъ, привязываетъ ихъ къ ременнымъ постромкамъ. Сани, на которыхъ мнѣ придется сейчасъ ѣхать, имѣютъ въ длину около сажени и около аршина въ ширину; надъ землей, на высотѣ около полуаршина, устроена площадка изъ досокъ; на ней можно стоять на колѣняхъ или сидѣть, поджавъ ноги; правда, ѣзда въ такомъ положеніи не особенно удобна, зато во всякую минуту возможно соскочить, а это очень важно при полномъ отсутствіи дорогъ и неровной поверхности Новой Земли.

Въ такія сани, легкія и гибкія, деревянные полозья которыхъ иногда подбиты желѣзомъ, запрягаютъ лѣтомъ штукъ 14-16 собакъ. Каждыя двѣ собаки привязаны къ двумъ концамъ одного ремня, продѣтаго черезъ кольцо у саней; благодаря этому, ѣздокъ всегда видить, какая собака тянет плохо, такъ какъ ея сосѣдка при этомъ непремѣнно выдвигается впередъ; для поощренія лѣнивыхъ, въ рукахъ ѣздока находится длинная и довольно толстая палка: "хорей", какъ называютъ ее здѣсь. Этимъ хореемъ самоѣдъ безъ стѣсненія колотить по спинѣ и по головѣ несчастное животное, которое, конечно, рвется впередъ и выравнивается съ остальными.

Я отказался взять хорей. Съ одной стороны, употреблять его въ дѣло я все равно не рѣшился бы, а съ другой предпочель оставить руки свободными.

— Смотри, держись крѣпко, если собаки увидятъ оленей побѣгутъ за ними! — говорилъ мнѣ Ефимъ. — Упустишь, не поймаешь ихъ потомъ!

Не безъ нѣкотораго смущенія взгромоздился я на низкія санки.

— Бери вожжу; будешь дергать ее — повернешь налѣво; надо повернуть направо — погоняй больше лѣваго пса!

Собаки выстроены въ поперечный рядъ; самая лѣвая, одноглазая и слегка хромая послѣ встрѣчи съ медвѣдемъ, служить вожатымъ для остальныхъ; къ ея ошейнику, кромѣ обычнаго, какъ у всѣхъ, ремня, привязана вожжа, при помощи которой я долженъ управлять бѣгомъ всей своры.

Сказать по правдѣ, я чувствовалъ себя довольно безпомощно: собаки выли, лаяли, грызлись другъ съ другомъ и съ соседней сворой; всѣ собачьи недоразумѣнія у своихъ саней Ефимъ очень скоро прекращалъ своимъ хореемъ, на мой же крикъ и пинки сапогомъ собаки не обращали ни малѣйшаго вниманія. Къ счастью, Ефимъ усѣлся и поѣхалъ впередъ; мои собаки рванулись за нимъ.

Однако, мои опасенія мои опасенія относительно слишкомъ быстрой ѣзды скоро разсѣялись. Послѣ голодной зимы и весны собаки были ослаблены и едва тянули сани по мшистой тундрѣ, сравнительно скользкой, но на розсыпяхъ камней останавливались, сбивались въ кучу, лаяли и грызлись: безъ помощи хорея тяжесть человѣка казалась имъ слишкомъ большой. Я принужденъ былъ въ такихъ случаяхъ соскакивать съ саней и нѣсколько минутъ бѣжать рядомъ; облегченныя сани быстро мчались впередъ, я вскакиваль на нихъ и саженей 5—10 проѣзжалъ; затѣмъ опять остановка и т. д. Вожжу я крѣпко держалъ въ рукѣ, ружье привязалъ къ санямъ; если бы собаки вырвались и убѣжали, то дѣйствительно положеніе было бы затруднительно.

Ефимъ иногда далеко опережалъ меня; издали мелькалъ въ воздухѣ конецъ хорея, и его собаки дружно бѣжали по камнямъ, перетаскивали сани черезъ овраги, ямы и ручьи. У меня тоже было средство ускорить свою ѣзду — это побольше бѣжать рядомъ съ санями; пустыя сани мои собаки везли очень хорошо. Однако, скоро дорога стала лучше; мы взобрались вверхъ по долинѣ до перевала, гдѣ еще сохранилось довольно много снѣга. Здѣсь я комфортабельно усѣлся на саняхъ и только покрикивалъ на собакъ, которыя дружно и согласно бѣжали по ровной снѣжной полосѣ.

— Вонъ, видишь рѣчка — Песчанка! — сказалъ Ефимъ, указывая на темный рядъ утесовъ на днѣ долины, въ которую мы спускались.

Нѣсколько огромныхъ полярныхъ чаекъ уже замѣтили наше приближеніе и низко надъ землей летятъ къ намъ навстрѣчу, съ характернымъ, похожим на хохотъ крикомъ. Вдругъ сверху доносится свистъ крыльевъ и громкій, рѣзкій кривъ хищника — это соколъ, спугнутый нами, кружится на высотѣ надъ утесами, гдѣ находится его гнѣздо.

После долгихъ поисковъ замѣтили мы на выступѣ скалы; саженяхъ въ трехъ отъ верхняго края обрыва, среди мелкихъ вѣточекъ полярной ивы, мха, костей и перьевъ съѣденной добычи, четырехъ птенцовъ сокола.

Спустившись при помощи вожжей, Ефимъ досталъ ихъ, и мы двинулись въ обратный путь.

Опять потянулась влажная тундра, прорезанная оврагами, голыми розсыпями камней, ручьями; наступало утро, т.-e. солнце передвигалось по небу съ сѣверной части на восточную.

Совершенно новая и непривычная окружающая обстановка и усталость отъ второй безсонной ночи какъ-то странно подѣйствовали на меня. Горы, окружающія долину, свободно уходили въ высоту, бѣлѣя своими снѣжными вершинами. Четко рисовалась въ прозрачномъ воздуха даль, но чувствовалась вся громадность разстояній, не стѣсняемая мелкими предметами, деревьями или людскими жилищами. И среди спокойныхъ и мертвыхъ горъ — сани съ собаками и въ мѣховой одеждѣ человѣкъ, какого я привыкъ видѣть лишь на картинахъ. Собаки лаютъ и визжать, человѣкъ на нихъ кричить, но звуки эти безслѣдно тонуть въ глубокой окружающей тишинѣ.

Мнѣ казалось по временамъ, что все это происходить во снѣ; и когда я напрягалъ свое вниманіе, и мнѣ удавалось сознательно оглянуться вокругъ, казалось сномъ все, что было прежде, пока я не попалъ на этотъ удивительный островъ, будто вовсе не связанный съ остальнымъ міромъ.

———

Дня два еще шумѣли и возились самоѣды, ходили по становищу въ гости другъ къ другу, къ другу, допивая послѣдніе остатки привезенной водки, играли въ карты, ссорились при дѣлежѣ товаровъ; выплыли наружу всѣ обиды и неудовольствія, запавшія въ сердцѣ за долгую и мрачную зиму, и только удивительному прирожденному добродушію этихъ дѣтей сѣвера обязано такое благополучное окончаніе ссор и споровъ, затѣваемыхъ въ пьяномъ видѣ; при каждомъ за поясомь длинный ножъ, въ рукахъ — винтовка, почти всегда заряженная; но крайне редки случаи, чтобы самоѣдъ поднял руку на человѣка. Наступает протрезвленіе, обычная, полная опасностей жизнь промышленника, и опять недавніе враги мирно и дружно работають, иногда даже на одномъ карбасѣ.

Наконецъ, одинъ за другим тяжело нагруженные карбасы трогаются по шару на восток, къ Карскому морю. Всѣ собаки, — а ихъ у каждой семьи штукъ по двадцать, — водворяются въ средней части карбаса, гдѣ имъ тѣсно и неудобно; онѣ визжать, грызутся, каждая старается вскарабкаться наверхъ и занять болѣе удобное положеніе. Самоѣды считаютъ ихъ, путаются въ счеть, припоминаютъ, не забыли ли они какого-нибудь недогадливаго пса на сушѣ: въ становищь остаются на лѣто одна-две старухи, которымъ и самимъ-то почти нечего ѣсть, и оставшимся собакамъ грозить, если не голодная смерть, то крайне печальное существованіе; я видѣлъ осенью такихъ несчастныхъ животныхъ, едва двигающіеся скелеты, обтянутые кожей, которые жалобно пищали, если дотронуться до нихъ: болѣе мѣсяца они почти ничего не ѣли.

— Пора и намъ ѣхать, — напоминаеть Ефимъ: — всѣ, кромѣ насъ, уже уѣхали!

Долго таскали мы мѣшки, ящики, свертки и укладывали ихъ на карбасъ, прикрывъ сверху шкурой тюленя, чтобы защитить отъ дождя; наконецъ, часа въ два ночи отчалили отъ становища. Птенцовъ сокола я захватилъ съ собой и выкормилъ ихъ во время поѣздки. Было тихо и облачно, все время пришлось итти на веслахъ.

Мы проѣхали только версть восемь до противоположнаго берега, когда началось отливное теченіе, довольно сильное въ узкомъ проливѣ, и намъ пришлось стать на якорь. Надвинулись тучки, пошелъ дождикъ — въ первый разъ за наше пребываніе на островѣ.

Мы постлали оленьи шкуры на дно, прикрылись непромокаемыми плащами и парусомъ, и часа четыре продремали.

Когда мы проснулись, небо уже прояснилось, выглянуло солнце; сверкающая, спокойная вода и высокія, круто обрывающіяся горы были какъ-то празднично нарядны. Вотъ издали донеслись отрывистые звуки — это гдѣ-то кричать гуси, потревоженные нашимъ приближеніемъ. Мы жадно осматриваемъ въ бинокль узкую полосу низкаго берега — и вотъ на однообразномъ фонѣ сѣраго сланца свѣтлѣютъ торчащія, какъ палки, гусиныя шеи.

— Пойдемъ по берегу, можетъ быть, удастся подкрасться къ гусямъ! — взволнованно говоримъ мы Ефиму.

— Идите, идите, я одинъ догребу, — спокойно отвѣчаетъ онъ: — только здѣсь нельзя гуся убить — видно кругомъ, да и летные гуси не подпустятъ. Подожди—  пріѣдемъ къ Гусиной рѣкѣ —тамъ будетъ охота. Скоро —  вонъ, передъ той горой!

— А все-таки мы попробуем!

Но гуси не стали дожидаться насъ, снялись и цепью потянулись надъ водой, оглашая воздухъ тревожнымъ гоготаньемъ. Будто имъ въ отвѣтъ, несутся такіе же крики и въ другой стороны, и мы оглядываемся, предвкушая радости близкой охоты.

Еще десять версть медленной ѣзды на веслахъ, и мы пристаемъ къ устью небольшой рѣчки, прорѣзавшей себѣ узкое, но глубокое русло въ полосѣ мелкихъ прибрежныхъ камней.

Одно из удобствъ лѣтнихъ поѣздокъ по сѣверу — это возможность отдыхать, когда угодно и сколько угодно: все равно встанешь при солнцѣ. И мы широко пользовались первое время этой свободой: въ концѣ іюля намъ приходилось ложиться спать приблизительно послѣ 20-ти часового бодрствованія; "ночь" наша тоже была не коротка, и наши "сутки" такимъ образомъ продолжались часовъ 35.

Первая ночь въ палаткѣ навсегда останется у меня въ памяти.

Устроились мы очень удобно: снизу — мягкія оленьи шкуры, сверху — теплое одѣяло; конечно, раздѣваться на ночь не было возможности, но, снявъ высокіе охотничьи сапоги и поясь, я почувствовалъ себя достаточно свободно. Пріятно было вытянуться послѣ хлопотливаго дня и, закрывъ глаза, лѣниво переговариваться съ сосѣдями.

Несмотря на усталость, сонъ мой не былъ крѣпокъ. Всплески волнъ казались такъ близки, что раза три я вставалъ и выглядывалъ изъ палатки; сквозь тревожный сонъ чудилось, что вода уже заливаеть нашу стоянку, и хотя я былъ вполнѣ увѣренъ въ нашей безопасности, все же какое-то неясное чувство безпокойства, какая-то тревога не давали мнѣ вполнѣ забыться. Странно, никакая опасность, кажется, не могла бы испугать меня среди этой величественной пустыни. Здѣсь, наединѣ съ природой, можно спокойно взглянуть въ глаза смерти, и на душѣ не останется горькаго осадка отъ неудачъ жизни; но въ ту ночь какъ-то слишкомъ остро чувствовался рѣзкій переходъ отъ шумнаго людского общества къ уединенной палаткѣ; мною еще владѣли мысли и заботы прошлаго, ново и чуждо было окружающее; и нервы были напряжены, вниманіе какъ-то томительно раздражалось однообразіемъ и безпредѣльностью этихъ сѣрыхъ горъ и морскихъ волнъ; я напрасно оглядывался вокругъ — казалось, что я — единственное живое существо среди безмолвнаго и холоднаго міра. И я ложился, стараясь заснуть; вѣтеръ опять колебалъ стѣнки палатки, и волны шумѣли, не давая успокоиться возбужденнымъ мыслямъ.

———

Ясный солнечный день.

Передъ нами узкое и глубокое ущелье, по которому съ шумомъ катятся мутныя воды горной рѣчки. Снѣгъ толстымъ слоемъ лежитъ на ея крутыхъ берегахъ, куда мало проникаютъ лучи низкаго сѣвернаго солнца; повсюду валяются перья гусей —линяніе ихъ уже въ полномъ разгарѣ.

— Вонъ, вонъ гуси!

Какая-то сѣрая масса быстро движется по скалистому берегу; сѣрыя пятна обрываются на склонахъ, наискось падають вниз и опять появляются на водѣ — это стадо линяющихъ гусей бѣжить отъ нарушившихъ ихъ покой пришельцевъ. Доносится тревожное гоготанье, которое взбудораживаетъ все гусиное царство. Кое-гдѣ показываются темныя точки надъ горизонтомъ — это полетѣли летные гуси, которые почему-либо не линяли или уже достаточно обросли перьями.

Мы нервно бѣжимъ впередъ.

— Не торопись, — успокаиваетъ Ефимъ: — дальше пойдемъ, тамъ лучше будеть! Берегь ниже будетъ, стрѣлять удобнѣе!

Но гдѣ утерпѣть охотнику при видѣ такой добычи! Стадо гусей уже перебралось на другой берегъ, нѣкоторые торопятся впередъ, пробираясь узкой лентой у самаго берега, едва преодолѣвая быстрое теченіе.

— Я перейду вбродъ на ту сторону, а вы гоните ихъ съ этой! — кричу я моимъ спутникамъ, и лѣзу въ воду.

— Смотри, свалишься! — говорить Ефимъ.

Быстрое теченіе чуть не сбиваеть меня съ ногъ; скользкіе, гладкіе камни, покрытые налетомъ ила, не дають твердой опоры ногамъ; я спотыкаюсь, холодныя струйки воды заливаются сначала въ сапоги, потомъ въ карманы, а я еще не добрался и до середины рѣки, которая казалась такой узкой и мелкой съ берега. Наконецъ, я убѣждаюсь, что Ефимъ правъ, и поворачиваю назадъ. Въ отдаленіи стоять мои спутники и поджидаютъ меня. Наскоро выливъ изъ сапогъ воду, я догоняю ихъ; сначала при каждомъ движеніи чувствуется ледяное прикосновеніе мокрой одежды, но скоро быстрая ходьба согрѣваетъ меня, и невольное купанье совершенно забыто.

Всѣ мы трое разошлись.

Добравшись до болѣе отлогаго берега, я опять спустился къ водѣ; вдругъ изъ-подъ ногъ у меня съ шумомъ сорвалось нѣсколько гусей, притаившихся между камнями, и, помогая на ходу крыльями, помчались къ рѣкѣ. Я выстрѣлилъ — первая добыча есть.

У самой воды, на совершенно плоскомъ берегу, лежитъ, вытянувъ длинную шею, большой гусь. Что это — раненый или мертвый? Вѣдь, я только-что стрѣлялъ въ этомъ направленіи. Я подхожу къ нему и всматриваюсь. Мне кажется, что его темный глазъ блестить и слѣдить за моими движеніями; и вотъ, подпустивъ меня шаговъ на десять, мнимый мертвець вдругъ вскакиваетъ и бѣжитъ къ водѣ; прежде чѣмъ я успѣлъ поднять ружье, онъ уже плыветь. Ну, и Богъ съ нимъ! Если и застрѣлить его, быстрое теченіе унесеть его внизъ, а мнѣ уже нѣтъ охоты еще разъ лѣзть въ воду. Мои спутники тоже не теряютъ времени; то сверху, то снизу по рѣкѣ слышатся выстрѣлы, раскаты эхо разносятся по глубокому ущелью. Бѣдные гуси совсѣмъ потеряли голову. Небольшія стайки ихъ поминутно проносятся надъ водой, оглашая воздухъ тревожными криками, иногда налетая довольно близко на меня; линяющіе гуси ищуть себѣ безопаснаго убѣжища на водѣ и подъ нависшими глыбами снѣга; куда ни взглянешь — повсюду то небольшими кучками, то поодиночке сѣрѣютъ эти крупныя птицы, напуганныя шумомъ и сбѣжавшіяся изъ окрестной тундры.

Кончена охота; мы опять сошлись вмѣстѣ, тяжело нагруженные и, обмѣниваясь впечатлѣніями, направились къ палаткѣ.

Для три провели мы еще на своей первой стоянкѣ. Погода испортилась, и одинъ разъ насъ насквозь промочило дождемъ; вернувшись послѣ этой не особенно удачной экскурсіи, мы, промокшіе, озябшіе и усталые, кое-какъ переодѣлись, закутались и мрачно возились въ палаткѣ.

— А не выпить ли намъ рому? — предлагает кто-то изъ насъ.

Глаза Ефима сверкають при упоминаніи объ этомъ волшебном напиткѣ.

Мы пируемъ въ нашей палатка. Дождь монотонно стучить по мокрому натянутому полотну; по временамъ мелкія брызги летять на руки, лицо, одежду, и крупныя капли падаютъ съ верхней перекладины; вѣтерь заунывно шумить, стало даже темно и сумрачно. Но въ такую непогоду какъ-то уютнѣе и привѣтливѣе въ палаткѣ; только на минуту выглянешь наружу, и опять удобно усядешься на оленьей шкурѣ. Ефимъ добродушно поглядываетъ на насъ и разсказываеть эпизоды изъ свой богатой случаями жизни. Обычно онъ молчаливъ, но ромъ развязалъ ему языкъ, и онъ даже поеть на самоѣдскомъ языкѣ пѣсню про племя "харичей-ниника", о каких-то похищеніяхъ невѣстъ, набѣгахъ и войнахъ. Мотивъ пѣсни однообразенъ, какъ шумъ дождя, съ частыми повтореніями однихъ и тѣхъ же словъ и оборотовъ.

— Я былъ и на Уралѣ, и на Печорѣ; много ходилъ по тундрамъ, горамъ, лѣсамъ; поѣдешь на Уралъ — возьми меня съ собой; покажу все тебѣ, какъ и здѣсь.

— А давно ты перебрался сюда, Ефимъ?

— Давно уже, нѣсколько лѣтъ; здѣсь лучше жить. Народу мало, звѣря еще много, не распугали. Хорошо на Новой Землѣ. На Большой тундрѣ плохо, иногда совсѣмъ съ голоду помереть можно!

— А почему же такъ мало переселяются сюда?

— Не знають! Мы всѣ съ Печоры; кто узналъ, пріѣхалъ, уже назад не захочеть вернуться, развѣ что жену надо, вотъ и ѣдетъ въ свою деревню; а жить вольно здѣсь, богато!

— А не скучаешь по Печоре? Здѣсь такъ голо, ни дерева, ни кустика!

— Нѣтъ, гдѣ намъ скучать! Ужъ не придется, вѣрно, отсюда уѣхать куда-нибудь, такъ и доживу на Новой Землѣ свой вѣкъ!

———

Въ одно ясное и тихое утро мы тронулись въ путь; переѣздъ предстоялъ небольшой — намъ хотѣлось получше осмотрѣть огромный ледникъ, названный на картѣ именемъ Третьякова. Это единственный ледникъ въ Маточкиномъ Шарѣ, спускающійся къ уровню моря. Нѣсколько другихъ ледниковъ мы замѣтили издали, но всѣ они были расположены высоко въ горахъ и по большей части далеко отъ берега. Около ледника Третьякова мы предполагали остановиться ненадолго, но судьба рѣшила иначе: противный вѣтеръ задержалъ насъ на много дней.

Широкимъ амфитеатромъ раздвинулись высокія горы; вершины ихъ всѣ въ снѣгу; между отдѣльно стоящими острыми утесами языки высокихъ снѣжныхъ полей круто спускаются внизъ, въ котловину, и соединяются здѣсь всѣ вмѣстѣ въ мощный ледяной потокъ. Достигнувъ берега, ледникъ круто обрывается, образуя конечную морену — высокій валъ камней и глины, прорѣзанный десятками шумныхъ и мутныхъ ручьевъ, бѣгущихъ съ ледника.

Морена издали казалась такой ничтожной рядомъ съ горами, но она была саженъ 12-15 высотой, и чтобы взобраться на нее, надо было поискать удобнаго подъема.

Поверхность ледника шероховата, источена множествомъ струекъ воды; повсюду углубленія, на днѣ которыхъ видны камни или просто кусочки ила: темные предметы, нагрѣваясь сильнѣе на солнцѣ, растапливають подъ собою ледъ и погружаются въ него, пока до нихъ не перестануть проникать теплые лучи солнца. Ледъ хрустить подъ ногами. Вотъ ручейки соединились, образовали потокъ, который промылъ себѣ узкое и глубокое русло; стѣнки извилистой щели, въ глубинѣ которой съ металлическимъ, звенящимъ шумомъ бѣжитъ вода, состоять изъ прозрачнаго зеленаго льда. Вдоль по леднику тянутся темныя полосы камней — это срединныя морены, образовавшіяся благодаря сліянію нѣсколькихъ ледяныхъ потоковъ въ один.

Нѣсколько дней провели мы у подножія этого ледника, совершая экскурсій по окрестностямъ, собирая все, что создала скудная природа Новой Земли. Различныя мелкія ракообразныя и черви холодныхъ ручьевъ и озеръ; полярныя чайки, кулички, пуночки; нѣсколько мелкихъ мухъ и комаровъ, которые, очевидно, приспособляясь къ постояннымъ вѣтрамъ, почти не летаютъ, а предпочитаютъ упасть на землю и заползти въ щель, когда ихъ ловишь; крупные шмели, а при удачѣ — невзрачный жучекъ или сѣрая бабочка — вотъ та добыча, которую можетъ дать зоологу экскурсія по этимъ горамъ и тундрамъ; заниматься работой въ проливѣ мѣшали сильный вѣтеръ и льдины, плывущія теперь мимо нашей стоянки иногда сплошной полосой. Разъ мы попытались взобраться на одну изъ окружающихъ ледникъ горъ. Снизу казалось такъ легко достигнуть вершины, по чѣмъ выше мы поднимались, тѣмъ тяжелѣе становился подъем по крутымъ осыпямъ скользкихъ сланцевыхъ плитокъ, въ узкихъ разсѣлинахъ, прорытыхъ водой среди обрывистыхъ утесовъ. Наконецъ, начался снѣговой коверъ вершины; здѣсь уже легко итти, но пронзительный вѣтеръ леденить лицо и тѣло, разгоряченныя тяжелымъ подъемомъ.

На западѣ, подъ лучами низкаго солнца, сверкаеть Ледовитый океанъ, на востокѣ, поверхъ темныхъ хребтовъ, синѣетъ узкая полоса воды.

Такъ вотъ оно, таинственное Карское море! Хотя издали посмотрѣть на него; кто знаетъ, можетъ быть намъ и не удастся добраться до его береговъ. И какъ приветливо синѣютъ его чистыя воды, даже въ бинокль не видно бѣлаго отблеска льда. Неужели же наши старанія напрасны, и мы не преодолѣемъ препятствій — противнаго вѣтра и плавающихъ льдинъ?

Какъ ни хорошо было на горѣ, но я сильно промерзъ и началъ спускаться; внизу сразу стало теплѣе, и на склонѣ горы я сѣлъ на камень.

Кругомъ было пустынно и дико. Только шумъ морскихъ волнъ, вѣтра и бѣгущихъ съ горъ ручьевъ нарушаль тишину. Внизу синѣлъ проливъ; медленно плыли льдины, скопляясь на изгибѣ его сплошнымъ бѣлымъ полемъ. Горы съ пятнами снѣга, подернутыя снизу зеленовато-желтымъ ковромъ тундры, громоздились со всѣхъ сторонъ; господствующій тонъ — однообразно-мрачно-сѣрый.

Внизу съ громкимъ гоготаніемъ пролетѣла стая гусей и расположилась на берегу. Полярная чайка, гнѣздо которой находилось гдѣ-то по близости, съ жалобнымъ крикомъ снялась со скалы и начала кружиться надо мною, то поднимаясь высоко вверхъ, то бросаясь съ высоты и низко проносясь надъ головой. Но гуси замолкли, сѣли и исчезли на темномъ фонѣ каменистаго берега. Чайка куда-то скрылась, и опять кругомъ только камень, снѣгъ и вода. Дикая, величавая природа подавляла собой и овладѣвала настроеніемъ. Этого чувства, неяснаго, какъ бѣгущія вверху облака, охватывающаго человѣка всецѣло, не оставляющаго мѣста для повседневныхъ мыслей и желаній, чувства спокойнаго и глубокаго одиночества среди первобытной природы нельзя передать словами. Его нужно испытать, и оно останется неизгладимымъ воспоминаніемъ въ душѣ человѣка, какъ лучшія мгновенія прожитой жизни, вѣчно маня къ себѣ издали, заставляя бросать и забывать все, подвергаться трудамъ и опасностямъ. И вновь испытанное вознаграждаетъ за всѣ лишенія.

Окончание — Лѣто на Новой Землѣ II