Лѣто на Новой Землѣ II

Опять потянулись скучные дни однообразнаго ожидавія лучшей погоды. Иногда выйдешь изъ палатки, станешь лицомъ на востокъ, и смотришь — когда же, наконецъ, стихнеть этотъ неукротимый врагъ, остановившій насъ почти при началѣ нашего пути. Какъ градъ летять въ воздухѣ мелкие камни и песокъ, подхваченные вѣтромъ.

Палатка наша трепещетъ, какъ птица въ когтяхъ хищника; вѣтеръ то дуетъ долго, тяжело и равномѣрно, то будто затихнеть и вдругъ обрушится сильнымъ порывомъ, и мы со страхомъ слѣдимъ за этой неравной борьбой. Изнутри мы укрѣпили палатку веслами, снаружи обложили бревнами и камнями, всѣ подозрительныя мѣста старательно зашили, и все же по временамъ раздавался угрожающій трескъ какого-нибудь шва; мы вскакивали, одинъ держалъ полотно руками, а другой работаль иголкой съ толстой ниткой.

— Однако, надо какъ нибудь двинуться впередъ; вѣдь, завтра третье августа.

И мы рѣшили тронуться въ путь, не обращая вниманія на бурю.

Окончание. Начало — Лѣто на Новой Землѣ

Не стану подробно описывать нашего медленнаго движенія. Одинъ разъ нашъ карбасъ такъ сдавило льдинами, что намъ пришлось выскочить изъ него на ледъ; ни на веслахъ, ни подъ парусомъ ѣхать впередъ, конечно, не было возможности; пришлось двумъ итти по берегу и тянуть карбасъ на длинной бичевѣ, третьему сидѣть на рулѣ, чтобы объѣзжать встрѣчныя льдины. Къ вечеру мы отъѣхали лишь на нѣсколько верстъ, но то было хорошо. Этотъ первый опыть укрѣпилъ нашу увѣренность въ своихъ силахъ.

Черезъ нѣсколько дней гуси наши кончились, и мы зажарили кусокъ нерпы; перецъ, лавровый листъ и другія пряности немного заглушили непріятный запахъ тюленьяго мяса; но Ефимъ сталъ куда-то поспѣшно собираться.

— Пойду искать оленей! — заявилъ онъ. — Нерпу мы ѣдимъ, когда уже совсѣмъ плохо, голодать приходится. Можетъ, и найду хоть одно стадо.

И дѣйствительно, ему удалось застрѣлить 10 оленей. Съ этихъ поръ мы были обезпечены мясомъ на все лѣто.

Нѣсколько дней провели мы, пережидая непогоду. Наконецъ, наступилъ тихій день, и мы попытались проникнуть вперед, насколько возможно.

Карбась медленно скользилъ, лавируя между неподвижными льдинами по блестящей, какъ зеркало, водѣ. Иногда казалось, что намъ совершенно загражденъ путь. Ефимъ становился на носу, долго вглядывался впередъ, опять садился на весла и говорилъ: — "Правь правѣй, за ту льдину: там проходъ".

Версть десять мы проѣхали просто шутя: такъ пріятна была эта тишина послѣ многодневной бури. Вотъ и "переузье", самое узкое мѣсто пролива.

Два плоскихъ мыса вдаются здѣсь съ обоихъ береговъ Шара; восточный вѣтеръ нагналъ льдинъ изъ Карскаго моря, и тамъ, за этими мысами, не видно вовсе чистой воды. Теченіе въ узкомъ мѣстѣ пролива достигало очень большой скорости; только короткій промежутокъ времени между приливомъ и отливомъ льды стояли спокойно; круглыя сутки слышался трескъ и шорохъ, и льдины неслись то на западъ, то на востокъ непрерывной цѣпью, обгоняя другъ друга, садясь у мелкихъ береговъ на мель и крутясь въ водоворотахъ за мысами.

— Да, плохо попасть на карбасѣ между льдинами при такомъ теченіи. Поломаетъ карбасъ, а если самъ на льдину спасешься, то долго придется на ней кататься по шару, пока не принесетъ къ берегу. Тебѣ приходилось, Ефимъ, на льдинахъ спасаться?

— Случалось, высаживались на льдину при бурѣ въ океанѣ. Чумъ ставили, костеръ раскладывали, много дней жили такъ! Все на морѣ случается!

Пристали мы къ берегу, вытащили нашу палатку и стали располагаться. Нѣсколько чаекъ вылетѣли намъ навстрѣчу и съ крикомъ кружились въ высотѣ. Была ночь, уже довольно темная въ первой половинѣ августа. Но небо было прозрачно, и бѣлыя птицы казались темными на его світломъ фонѣ.

Однако, насъ не покидала мысль пробраться къ беperaмъ Kapскаго мopя.

— Можно по тому берегу пѣшкомъ итти, — говорилъ намъ Ефимъ: — ближе будетъ, но тамъ людей нѣтъ. Съ этой стороны надо огибать Бѣлужью губу, версть — сорокъ-пятьдесять до моря, зато на этой сторонь промышленники, Яковъ, Федоръ; отдохнемъ по дорогѣ, узнаемъ, какъ промыслы!

И 14 августа, когда выглянуло солнце, мы двинулись въ путь пѣшкомъ. Небольшой запасъ воды, чайникъ, ружья и заряды, бинокль, у спутника моего — геологическій молотокъ и сумка для образцовъ горныхъ породъ, у меня — принадлежности для сбора животныхъ — вотъ нашъ багажь не очень обременительный, но дававшій себя чувствовать при нѣсколькихъ дняхъ пути.

Палатку мы тщательно закрыли, посадивъ въ нее соколовъ съ большимъ запасомъ мяса; карбасъ укрѣпили якорями и веревками; багажъ нашъ прикрыли тюленьими шкурами и парусомъ.

Медленно бредемъ мы по широкой долинѣ. Мой спутникъ иногда останавливается, нагибается, что-то поднимаетъ, разсматриваетъ, потомъ бросаетъ или прячетъ въ сумку. Я тоже слѣжу — не покажется ли гдѣ-нибудь насѣкомое или болѣе рѣдкая птица. Здѣсь жизнь скудная, каждое проявленіе ея бросается въ глаза и интересно для наблюдателя. Ефимъ тоже посматриваетъ по сторонамъ, — не бродить ли гдѣ-нибудь по склонамъ горъ стадо оленей, эта вожделѣнная добыча сѣверянина.

Занятые каждый своими мыслями, мы не разговариваемъ; только шумъ рѣчки да шорохъ камней подъ ногами нарушають тишину.

Вотъ и перевалъ. Рѣчки уже нѣтъ совсѣмъ; лишь со склоновъ горь текуть маленькія струйки воды, направляясь — однѣ намъ навстрѣчу, другія — вперед, куда лежитъ нашъ путь. Теперь мы начинаемъ спускаться.

Долина расширяется и углубляется, горы, которыя казались невысокими, когда мы были на перевалѣ, теперь уже далеко унеслись въ небо своими вершинами; мелкіе ручейки опять собрались въ бурливую и мутную рѣчку быстро бѣгущую по своему каменистому ложу.

Вдругъ Ефимъ остановился и тихо произнесь:

— Бѣлые медвѣди!

— Гдѣ? Гдѣ, Ефимъ,

— Не реви громко; услышить, — убѣжить. Вонъ, на горѣ, смотри!

По противоположному склону долины, приблизительно въ верстѣ отъ нась, легко и быстро спускались наискось три бѣлыхъ медвѣдя: огромная медвѣдица съ двумя медвѣжатами. Въ бинокль прекрасно было видно, какъ шли эти звѣри, опустивъ головы съ раскрытой пастью и высунувъ языки отъ жары и усталости. По временамъ медвѣдица поднимала голову и оглядывалась по сторонамъ, не переставая, мягко и плавно переваливаясь, ступать по камнямъ, а медвѣжата послушно шли слѣдомъ за ней. Я никогда не думалъ, что медвѣди такъ изящны и легки на ходу.

— Снимай все лишнее, побѣжимъ имъ наперерѣзъ, — тихо распоряжается Ефимъ. — Бери только ружье и патроны.

— А не увидятъ они насъ?

— Нѣтъ, если сбоку нѣтъ снѣга, никогда не увидатъ человѣка. Если по снѣгу побѣжишь, замѣтить и олень, и медвѣдь.

Мы быстро бѣжимъ впередъ. Какъ-то странно чувствовать себя на совершенно открытомъ мѣстѣ, на виду у своей добычи, и невольно стараешься согнуться, хотя такимъ образомъ, конечно, нельзя сдѣлать себя менѣе замѣтнымъ. Ни одно движеніе медвѣдей не ускользаетъ отъ нашихъ глазъ, а они насъ совсѣмъ не замѣчають, идутъ такъ же спокойно. Вотъ уже они спустились въ ущелье, по которому течетъ рѣчка, и исчезли изъ глазъ. Мы еще скорѣе мчимся впередъ, перепрыгиваемъ черезъ камни и рытвины, и я удивляюсь, какъ никто изъ насъ не спотыкнулся и не упалъ при этой бѣшеной погонѣ. Страха при встрѣчѣ съ этимъ царемъ полярныхъ льдовъ мы совершенно не чувствовали; помню только напряженное ожиданіе и острое любопытство, охватившее меня.

Еще нѣсколько десятковъ саженъ быстраго бѣга, и за холмомъ, на которомъ должны показаться вылезающіе изъ ущелья медвѣди, мы остановились, расположились цѣпью, опустились на одно колѣно и подготовили ружья.

Ефимъ пробуеть, свободно ли ходить патронъ его винтовки, чтобы успѣть быстро снова зарядить ружье.

— Стрѣляй только въ медвѣдицу, медвѣжать не трогай сначала; они не уйдуть; начнешь въ нихъ стрѣлять, медвѣдица бросится на насъ, плохо можетъ быть, — торопливо предупреждаетъ онъ насъ.

— Ты стрѣляй первый, Ефимъ, мы подождемъ тебя.

— Ладно, не торопитесь.

Нѣсколько минутъ томительнаго ожиданія. А вдругъ медвѣди свернули въ сторону, пошли внизъ по рѣчкѣ? Но вотъ что-то бѣлое мелькнуло надъ краемъ обрыва — это голова медвѣдицы. Она медленно взбирается, не глядя впередъ и не замѣчая неподвижныхъ фигуръ трехъ охотниковъ. Понемногу показывается все ея огромное туловище, только ноги скрыты неровностью почвы. Вотъ она подняла голову и остановилась. Глаза ея устремлены на насъ; всѣ мы, — и люди, и звѣрь, — будто окаменѣли. Почему такъ долго цѣлится Ефимъ? Двѣ-три секунды кажутся вѣчностью. Наконецъ, раздается сухой винтовочный выстрѣлъ; медвѣдица дрогнула и подалась немного назад. Быстро зарядивъ ружье, самоѣдъ снова стрѣляетъ, почти не цѣлясь. Начинаемъ стрѣлять и мы. Медвѣдица тяжело бѣжить внизъ по обрыву и сваливается на берегу рѣчки. Два медвѣженка съ тихимъ, глухимъ рычаніемъ бѣгаютъ вокругъ. Теперь пора приняться и за нихъ. И черезъ нѣсколько минуть жертвы наши лежать рядомъ на томъ же мѣстѣ, откуда начался ихъ роковой подъемъ на нашъ склон.

— Вотъ, такъ удача! Не успѣли отойти, какъ слѣдуетъ, отъ стоянки, — и сразу на медвѣдей напали. И куда они брели внутри острова?

— Они часто поперекъ острова ходятъ, — говорить Ефимъ: — гдѣ больше льда, туда и туда и идуть. Теперь будемъ шкуры снимать, чтобы до ночи успѣть.

Горячо, но неумѣло приступили мы къ этой трудной работѣ. Толстый слой подкожнаго жира приросъ къ кожѣ; приходилось каждый кусокъ подрѣзывать ножемъ. Ефимъ снялъ шкуру съ медвѣдицы, разостлалъ ее мѣхомъ вверхъ на землѣ и началъ помогать одному изъ насъ обдирать медвѣженка; сняли и эту шкуру, и послѣдняго медвѣженка окончили втроемъ. Всѣ мы вымазались въ грязи и крови, пропахли сквернымъ медвѣжьимъ жиромъ и порядочно устали.

— А хорошо бы теперь чайку выпить. Да гдѣ дровъ взять? — Кругомъ камень да мокрый мохъ!

— Будемъ сейчасъ чай варить, мясо жарить! — отзывается самоѣдъ.

— Да гдѣ же топливо найдешь, Ефимъ?

Но тотъ не отвѣчаетъ и куда-то уходитъ. Уже значительно стемнѣло даль скрыта въ туманѣ, начинаетъ накрапывать дождь; я закутался въ непромокаемый плащъ и усѣлся на камнѣ.

Вернулся Ефимъ; на плечахъ у него какой-то большой предметъ. Что это, неужели камень? Развѣ мало камней кругомъ, чтобы искать ихъ и носить издали?

Что за странныя подготовленія къ разведенію костра. Мы внимательно слѣдимъ за самоѣдомъ. Вотъ онъ подходитъ къ медвѣдицѣ и начинаеть срѣзать съ нея толстые куски жира.

— Ефимъ, рѣжь лучше медвѣженка, мясо его вкуснѣе!

Но Ефимъ дѣлаетъ свое дѣло. Принесенный камень онъ положилъ на землю: на ровной поверхности этой сланцевой плиты видно небольшое углубленіе — это и нужно для предстоящаго костра.

Небольшая тонкая палка, служившая моему спутнику при ходьбѣ по горамъ, ломается на двое. Часть укрѣпляется однимъ концомъ въ землѣ, на верхній конецъ ея вѣшается чайникъ. Оставшійся кусокъ дерева Ефимъ раскололъ на мелкія щепки и сложилъ ихъ кучкой въ углубленіи камня, обложивъ ихъ кругомъ нарѣзанными ломтиками жира.

Ярко вспыхнули сухія щепки. Ефимъ раздувалъ костеръ, перекладывалъ щепки, подбрасывалъ кусочки жира; запылалъ, наконецъ, довольно сильный огонь; сгорѣвшее дерево служило фитилемъ, растопившійся жиръ наполнилъ углубленіе, и мы свободно могли сварить нѣсколько чайниковъ чаю и зажарить мясо медвѣженка, предусмотрительно сохраняя взятые запасы оленины для дальнѣйшаго пути.

Ефимъ скоро улегся спать. Видны только его ноги въ "бахилахъ" онъ весь, съ головой, закутался въ шкуру медвѣженка.

Уже совсѣмъ стемнѣло, стало холодно и сыро. Неясно мелькала бѣлая пѣна горной рѣчки, и ея шумъ, казалось, усилился отъ темноты ночи. Костерь потухъ, всѣ предметы слились въ общій темный фонъ; лишь туши и шкуры медвѣдей свѣтлыми пятнами выдѣлялись на землѣ.

— Какъ улечься намъ поудобнѣе? Давайте, ляжемъ на шкуру медвѣженка рядомъ и прикроемся медвѣдицей! — предлагаетъ мнѣ мой спутникъ.

Съ трудомъ забрались мы подъ шкуру медвѣдицы. Я никакъ не ожидалъ, что она такъ тяжела; буквально нельзя было пошевельнуться, тѣло нѣмѣло отъ неудобнаго положенія. По склону горы текли струйки дождевой воды, обѣ шкуры были насквозь мокры. Спрячешься съ головой нечѣмъ дышать; попробуешь пріоткрыть лицо тотчасъ холодныя капли забираются за воротникъ. И все время душить сверху намокшая шкура, далѣйшее движеніе стоитъ огромныхъ усилій. Нѣсколько разъ за эту ночь я, очнувшись отъ кошмарной полудремоты, съ трудомъ вылѣзалъ изъ-подъ этого своеобразнаго одѣяла, надѣвалъ плащъ и прохаживался по берегу рѣчки. И какъ ни было тягостно мое самочувствіе, эта полная заброшенность въ глухомъ, дикомъ ущельи, среди мрака и сырого тумана, гармоническій шумъ воды, мельканіе бѣлой пѣны, громадные звѣри, казалось, заснувшіе рядомъ съ людьми, — все это имѣло свое угрюмое очарованіе, и, успокоенный, я опять покорно заползалъ въ свое убѣжище.

Наступило утро. Еще вершины горъ не успѣли озариться лучами солнца, какъ мы собрали свои пожитки, завалили камнями туши медвѣдей, растянули на землѣ ихъ шкуры и, озябшіе, молчаливые и голодные, медленно побрели на востокъ.

Между обрывками тучъ синѣло ясное небо, становилось теплѣе, и настроеніе наше понемногу прояснилось. Согрѣтые ходьбой, мы уже начали шутить, смѣяться, разсуждали о встрѣчѣ съ промышленниками.

Вотъ вдали сверкнула полоса воды — это Бѣлушья губа, заливъ на сѣверномъ берегу Шара, верстахъ въ 30-ти отъ Карскаго моря. Путь намъ перерѣзала многоводная рѣка, разбившаяся при устьѣ на большое количество отдѣльныхъ рукавовъ.

Какой-то далекій глухой шумъ долетаетъ къ намъ.

— Выстрѣлъ! Кто-то охотится за звѣремъ!

Мы разглядываемъ въ бинокль широкую даль, раскинувшуюся передъ нашими взорами, и вдругъ радостный крикъ: "люди!“ срывается у одного изъ насъ.

— Гдѣ, гдѣ люди?

— Вонъ лодка между льдинами. Сидятъ два человѣка, кажется!

Нужно пробыть столько дней однимъ среди волнъ и льдовъ, испытать всѣ превратности судьбы при пѣшеходной экскурсии по Новой Землѣ, чтобы понять нашу радость. Люди! Чумъ, отдыхъ, супъ. — Скорѣе впередъ!

Нѣсколько верстъ пути — и мы на берегу Бѣлушьей губы. Нѣсколько разъ слышали мы уже близкіе теперь выстрѣлы, и вдали, на склонѣ горы, замѣтили темную движущуюся массу — сани съ собаками и человѣка, идущаго рядомъ.

— Оленя везеть, — возгласилъ Ефимъ. — Тамъ, за горой, куда сани ѣдутъ, стоить, навѣрно, чумъ. Здѣсь всегда останавливается Яковъ! Мы подходимъ къ склону холма; съ громкимъ лаемъ навстрѣчу намъ мчатся собаки; мы кричимъ, машемъ шапками. А вотъ и чумъ. Онъ притаился у обрыва, гдѣ есть для него защита отъ вѣтра; приветливо вьется дымокъ изъ его верхняго отверстія между концами сложенныхъ конусомъ шестовъ.

— Здравствуй, Яковъ! Какъ живешь?

— Здорово, здорово. Какъ попали вы сюда? Гдѣ карбасъ вашъ? Наскоро разсказываемъ мы о своихъ приключеніяхъ, о встрѣчѣ съ медвѣдями, объ оленяхъ.

— Ну, а какъ твои промыслы?

— Да не больно хороши. Олени и морскіе зайцы есть, а медвѣдей и моржей не видали.

— А какъ другіе промышленники? Константинъ? Федоръ?

— Всѣ живы, здоровы, а промышляли мало; ледъ, что ли, мѣшалъ или погода плохая: мало звѣря въ нынѣшнемъ году.

Скоро подъѣзжаетъ лодка; два человѣка, которыхъ мы видѣли издали, оказались женой Якова и сыномъ Ефима; они стрѣляли тюленя на губѣ, но неудачно.

— А мы испугались васъ, — говорить жена Якова. — Видимъ, идутъ люди; думали, съ разбойнаго судна.

— Да откуда же на Новой Землѣ разбойники! Развѣ бываютъ они здѣсь?

Но оказалось, что, "разбойное судно" — разбитое судно; насъ приняли за моряковъ, которые спаслись на сушу и ищуть себѣ убѣжища.

— Что ты за вздоръ городишь, — перебиваетъ Яковъ: — если и съ разбойнаго судна, такъ и то чего бояться; здѣсь человѣкъ человѣку помогать долженъ, а не бѣжать отъ него.

Кипитъ чайникъ, и котелъ распространяетъ вкусный запахъ оленины. Мы удобно разсѣлись на шкурахъ и наслаждаемся полнымъ покоемъ. Около сутокъ провели мы у гостеприимнаго Якова, осматривая окрестныя озера и горы, наблюдая жизнь промышленниковъ.

Пріѣхавъ на мѣсто и разбивъ чумъ, промышленники держать наготовѣ небольшую лодочку и ружья. Лишь покажется на водѣ голова тюленя — тотчась двое бѣгутъ къ берегу и гонятся на лодкѣ за звѣремъ. Обыкновенно тюлени нѣсколько разъ показываются надъ водой, и можно въ нихъ раза два-три выстрѣлить; шумъ выстрѣла не всегда пугаеть звѣря, привыкшаго къ треску ломающихся льдинъ. Чаще всего тюлень благополучно уплываетъ, такъ какъ попасть на большомъ разстояніи въ голову плывущаго звѣря не легко даже привычному стрѣлку. Раненый или убитый звѣрь тоже не всегда достается охотнику; иногда онъ успѣетъ утонуть, особенно лѣтомъ, когда слой подкожнаго жира сравнительно тонокъ. Кончилась охота за тюленемъ, — уплылъ онъ или добыть и шкура съ него содрана — и опять ожиданіе новаго; за день приходится стрелять по нѣсколькимъ тюленямъ, но каждая погоня очень кратковременна. Моржи попадаются чаще всего по берегу Карскаго моря, охота за ними въ лодкѣ опасна, такъ какъ эти огромные звѣри на водѣ очень смѣлы и иногда переворачивають лодки тяжестью своего тѣла, зацѣпивъ за борть клыками. Обыкновенно ихъ подстерегають на берегу, когда можно, при нѣкоторыхъ предосторожностяхъ, подойти къ нимъ очень близко. Медвѣдей бьютъ почти исключительно замой. Встрѣча съ ними лѣтомъ — счастливая случайность.

— Идите по острову напрямикъ, — предложилъ намъ Яковъ при прощаніи. — Верстахъ въ 15 на берегу Шара, стоить моя избушка; тамъ можете переночевать, "плавника" достаточно. Оттуда до Карскаго моря рукой подать. А назадъ идите к устью губы, прямо по берегу Шара. Я скоро домой ѣду, довезу васъ до палатки; лучше, чѣмъ кругомъ пѣшкомъ итти.

— Все это отлично, да, можеть, не встрѣтимся мы съ тобой. Разойтись здѣсь не штука.

— Ну, Федоръ подвезетъ васъ; чумъ его стоитъ тоже въ Бѣлушьей губѣ, близъ Шара; Константинъ съ сыновьями еще на Карскомъ морѣ хотять больше звѣря добыть; онъ позже всѣхъ вернется.

Опять потянулся знакомый путь по тундрѣ, сыпучимъ осыпямъ и валунамъ. Одно насъ поразило здѣсь — это меньшая меньшая высота горъ, постепенно сглаживающихся по мѣрѣ приближенія къ восточному берегу, и большее развитіе растительности.

Вотъ выбрались мы на возвышенную равнину. Подъ ногами у насъ цѣлый лѣсь мелкихъ полярныхъ ивъ. До сихъ поръ мы встрѣчали эти оригинальные кустарники стелющимися подъ ковромъ мха; только концы вѣтвей поднимались кверху. Здѣсь же, на сравнительно сухой почвѣ, ивы приняли формы миніатюрныхъ деревьевъ съ толстымъ корявымъ стволомъ и искривленными вѣтвами; надъ землей возвышались они вершка на три-четыре...

Начинало смеркаться, когда мы подошли къ владѣніямъ Якова. Издали были видны столбы съ перекладинами, на которыхъ промышленники сушать свѣжія шкуры и прячутъ отъ собакъ мясо оленей.

Избушка, скорѣе землянка, была выстроена изъ бревень, собранныхъ на берегу. Бревна были прислонены наискось къ верхней продольной перекладинѣ, щели затянуты оленьей шерстью. Входное отверстіе закрывалось щитомъ изъ досокъ, и хотя шалашъ продувало насквозь, но при нашихъ обстоятельствахъ онъ представлялъ большое удобство. Три-четыре человѣка могли свободно растянуться въ немъ; оставалось свободное место для костра.

Мой спутникъ заползаетъ въ нашу спальню, ощупываетъ ея сырой и холодной пол и предлагаетъ намъ устроить на ночь каменные тюфяки.

— Собережь большія плиты сланца ихъ сколько угодно вокругъ, нагрѣемъ ихъ на кострѣ и уложимъ всю землянку; все же будетъ теплѣе, хотя и не мягче.

— Блестящая мысль!

Нашъ костерь весело пылаеть; большіе куски глинистаго сланца быстро темнѣютъ на огнѣ —выступаеть заключенная въ породѣ вода; затѣмъ они нагрѣваются, становятся опять сѣрыми, и мы, обжигая себѣ руки, кидаемъ ихъ внутрь землянки. Въ одномъ углу нашего помѣщенія разводимъ мы небольшой костеръ; внутри тепло, даже душно.

Сначала я ворочался съ боку на бокъ на горячихъ камняхъ, но скоро я привыкъ, или камни остыли, и можно было задремать. Просыпаюсь отъ непріятнаго чувства холода. Смотрю кругомъ — костеръ совсѣмъ погасъ, камни остыли, испаренія, поднявшіяся отъ теплоты, осѣли на насъ, нашу одежду, окружающіе предметы.

Все мокро, скользко, пронизывающе холодно, и зубы чувствуютъ непреодолимое желаніе выбивать мелкую дробь. Минуты ползутъ, ползугъ съ убійственной медленностью, и кажется, никогда не пройдетъ эта кошмарная ночь, не наступить теплый день...

Едва тусклый утренній свѣтъ проникъ къ намъ сквозь щели нашего жилища, мы поднялись, и, не разводя костра, пошли на востокъ. Утро довольно прохладное, но небо ясное, и скоро лучи солнца озолотили склоны горъ.

Часамъ къ 9 утра мы добрались до самаго восточнаго пункта береговъ пролива, такъ называемаго Выходного мыса. Отсюда нашъ берегъ убѣгаль прямо на сѣверъ, образуя многочисленные губы и заливы. Съ высокаго обрывистаго мыса было видно, какъ пѣнились волны, и тяжелыя льдины, ударяясь о скалы, разбивались на куски. Глухой шумъ долеталъ снизу и дополнялъ заунывный свисть вѣтра между камнями. Ледъ скопился широкой многоверстной полосой у берега, далѣе синѣла чистая вода. Конечная цѣль нашей экскурсій — восточный берег Новой Земли, была достигнута, и мы двинулись въ обратный путь.

Но усталость не заглушила въ насъ охотничьяго рвенія, и когда Ефимъ высмотрѣлъ, наконецъ, въ бинокль стадо оленей, мы рѣшили итти къ нимъ, хотя олени были далеко и совсѣмъ не по пути. Охотиться на оленей намъ пришлось раньше только одинъ разъ, во время остановки парохода въ болѣе южномъ, чѣмъ Маточкинъ Шарь, становищѣ, и этого случая мы не хотѣли упустить.

— Какъ-нибудь заночуемъ въ горахъ, ужъ привыкли къ этому.

И мы свернули на сѣверь; нѣсколько часовъ продолжался нашъ путь. Олени, конечно, давно ушли съ того мѣста, гдѣ мы ихъ замѣтили.

Мы взбираемся на гору, осторожно высматривая скрывшихся животныхъ. Вдругъ Ефимъ нагнулся, стараясь спрятаться за камень, и прошепталъ: "Олени здѣсь".

Мы выглядываемъ — одинъ олень спокойно щиплеть траву, четыре другихъ улеглись и отдыхають; до нихъ еще шаговъ пятьсотъ.

— Идемъ внизъ, надо обойти съ другой стороны, чтобы вѣтеръ не донесъ къ нимъ запахъ человѣка. Тише, не шумите!

Ефимъ ведетъ насъ по узкому ущелью, иногда выглядываетъ изъ-за камней, чтобы опредѣлить, гдѣ олени, и сердито оглядывается, когда сзади скатится подъ торопливыми шагами камень или одинъ изъ насъ неосторожно пойдетъ слишкомъ высоко по склону.

— Тише, тише, олени близко!

Осторожно, держа ружья наготовѣ, мы влѣзаемъ на скатъ горы и осматриваемся: олени по-прежнему спокойны. Раздаются выстрѣлы; стадо испуганно вскакиваетъ и бѣжить. Только одинъ олень счастливо избѣгнулъ нашихъ пуль и скрылся за горой.

Началась работа — сниманіе шкурт. Дѣлать это надо, пока еще не остыло мертвое животное, иначе труднѣе отдѣлить кожу отъ мяса. Но это не медвѣди, гдѣ каждый кусочекъ приходится подрѣзывать ножемъ; шкура снимается легко; и часъ полтора спустя мы уже сошлись, нагруженные снятыми шкурами и отрѣзанными головами, которыя мы рѣшили захватить съ собой.

Туть проявилась въ полной силѣ находчивость Ефима.

— Будемъ чай пить! — заявилъ онъ намъ.

Опять отыскалъ онъ плоскій камень съ углубленіемъ, нарѣзалъ жира съ оленьихъ тушъ, и, расколовъ вдоль нѣсколько костей, уложилъ ихъ кучкой на камнѣ.

— Дай-ка кусочекъ бумаги, — обратился онъ ко мнѣ.

Листокъ изъ записной книги, смазанный костнымъ жиромъ, подложилъ онъ подъ горку костей; ярко вспыхнула зажженная бумага, тающій и стекающій внизъ жиръ поддерживалъ слабый огонекъ. Ефимъ, надѣвъ на себя непромокаемый плащъ, усѣлся надъ костромъ, закрывъ его отъ вѣтра; видно было, какъ онъ все время перекладывалъ кости, подбрасывал новые куски жира, и легкая струйка дыма показывала, что огонь еще не погасъ.

— На другой день послѣ охоты кости хорошо горять, — говоритъ Ефимъ, поднявъ свое лицо къ намъ: — а сегодня еще сырыя онѣ, разгораются трудно.

Однако, огонь становился все ярче и ярче, кости обуглились и почернѣли, и защита отъ вѣтра была уже не такъ нужна. Мы поставили надъ огнемъ треножникъ изъ нашихъ ружей, подвѣсили чайникъ, набитый снѣгомъ, и хотя у нас было очень мало сахара и вовсе не было сухарей, зато мяса было вволю: поджаренное на кострѣ, оно насъ вознаградило за весь голодный день; Ефимъ, впрочемъ, по своему обыкновенію, предпочиталъ сырое мясо.

Ночь была холодна, но дождя по было, и подъ шкурами оленей мы проспали сравнительно хорошо. Утромъ Ефимъ завалилъ камнями туши оленей, стащивъ ихъ вмѣсть.

— Осенью пріѣду за ними; испортятся немного, — собаки съдять. А не завалишь камнями, песцы на куски растащуть.

Обвѣшанные всѣмъ своимъ имуществомъ, съ оленьими шкурами на плечахъ, трогаемся мы въ путь. Каждые полчаса мы присаживались на пять минутъ — сильно утомила насъ пѣшеходная экскурсія по Новой Землѣ.

Къ вечеру отыскали мы путь самоѣда Федора у южной оконечности Бѣлушьей губы.

Федора нѣтъ дома — онъ уѣхалъ за оленями, — но жена его суетится, готовить намъ угощеніе.

— Яковъ только недавно проѣхалъ на карбасѣ къ Шару, — говорить она намъ. — Справлялся онъ, не вернулись ли вы, хотѣлъ захватить васъ съ собой.

— До вечера онъ обѣщалъ ждать у выхода въ Шаръ, — ледъ пока не пускаетъ.

— Давайте стрѣлять; можетъ быть, услышать они насъ.

Выстрѣлы, одинъ за другимъ, грохочатъ въ тихомъ воздухѣ, и эхо, замирая постепенно вдали, шумной волной катится между высокими берегами. Скоро показалась лодка, пріѣхалъ сынъ Ефима. Пробираясь между льдинами, добрались мы до устья губы, гдѣ стоялъ карбась. Теперь уже кончена эта крайне интересная, но и трудная экскурсія; достичь палатки на карбасѣ — вопросъ одного - двухъ дней.

Два раза пришлось намъ ночевать по дорогѣ, пробираться между порѣдѣвшими послѣ западнаго вѣтра льдинами, мокнуть подъ дождемъ, пережидать на берегу приливное теченіе, но мы чувствовали себя отлично. Вотъ и переузье. Все цѣло, на мѣстѣ: и карбасъ, и лодочка на берегу, и наша палатка, и молодые сокола.

— Ну, теперь надо отплатить за гостеприимство Якову и его жены!

Мы принялись за приготовленіе обѣда. Супъ, жаркое, кисель, чай, конфекты, и въ заключеніе — бутылка водки Ефиму и Якову. Редко приходилось такъ пировать намъ на Новой Землѣ. Послѣ обѣда стрѣляли въ цѣль; словомъ, день прошелъ "дурашно", какъ выразился Яковъ.

Сходив на слѣдующій день за медвѣжьими шкурами, мы собрались, уложились и двинулись въ обратный путь. Прежде намъ мѣшалъ восточный вѣтеръ, теперь, наобороть, — западный. Въ послѣдній день нашу палатку, расположенную входомъ на западъ, даже сорвало съ кольевъ, несмотря на всѣ привязи, бревна и камни.

Карбась пришлось тянуть бичевой, и первый нашъ переходъ былъ очень малъ.

Раннее утро — вѣтерь попутный. Быстро бѣгутъ обрывки тучъ; небо на восток яркое-красное, и сняжныя вершины горъ окрашены въ чудный розовый цвѣть. Будеть буря, скорѣе въ путь.

Мимо насъ, какъ декорацій, проносятся дикія картины Новой Земли, Но мы сжились съ этой природой, чѣмъ-то роднымъ и знакомымъ вѣеть отъ этихъ громадъ, среди которыхъ мы провели столько дней, наслаждаясь дикой прелестью жизни охотниковъ. Забыты тягости и лишенія; мы съ любовью всматриваемся, быть можетъ въ послѣдній разъ, въ эти угрюмый горы, съ которыми связаны теперь дорогія воспоминанія. Вот наша предпослѣдняя стоянка, откуда Ефимъ отправился на удачную охоту. Свѣтлой полосой вырисовывается спускающійся къ водѣ ледникъ Третьякова, гдѣ насъ такъ долго задерживалъ противный вѣтерь. Вотъ гора, съ которой въ первый разъ я увидѣлъ Карское море. Прощайте, прощайте! Мы, вѣрно, не вернемся сюда снова!

Вѣтеръ крѣпнеть, крупныя волны катятся вдоль Шара, обгоняя тяжелый карбась. Даль постепенно затягивается пеленой дождя и водяныхъ брызгъ, сорванныхъ вѣтромъ съ бѣлыхъ вершинъ волнъ. Мачта наша скрипить и гнется, мы съ тревогой слѣдимъ за ней.

Могучій порывъ вѣтра — мачта ломается, парусь падаетъ въ воду, и мы хватаемся за весла. Надо непремѣнно добраться къ лѣвому, подвѣтренному берегу, иначе карбасъ нашъ, подхваченный бурей, можетъ разбиться у праваго скалистаго берега, гдѣ пѣнятся и ревуть волны. Наконецъ, послѣ огромныхъ усилій, мы пристаенъ къ плоскому мысу, бросаемъ якорь и вылѣзаемъ на берегъ. Буря свирѣпствуетъ и здѣсь; раскинуть палатку нѣтъ возможности. Мы вытаскиваемъ на берегъ маленькую лодочку, подпираемъ ее съ одного бока весломъ, — "запруживаемъ" ее, по выраженію промышленниковъ, — и сидимъ подъ ней, скорчившись и стараясь спрятаться отъ косо падающихъ дождевыхъ капель. Въ промежуткахъ между отдѣльными полосами дождя удается развести костеръ; а тамъ буря немного стихла, и мы разбили на ночь палатку. Вечеромъ мы были свидѣтелями рѣдкаго явленія: расшатанные бурей и дождемъ, съ ближайшихъ утесовъ срывались и катились внизъ огромные камни, къ счастью, не достигавшіе нашей палатки. Въ темнотѣ ярко блестѣли вылетавшія отъ ударовъ искры, и грохотъ, подобный отдаленной канонадѣ, раскатывался по горам.

Еще три дня тяжелаго пути — и мы въ становищѣ. Помню то чувство томительной радости, овладѣвшее мною, когда нашъ карбасъ, при сильномъ противномъ вѣтрѣ, подходилъ къ изогнутому дугой берегу, на которомъ сиротливо возвышались избы промышленниковъ. Я выскочил на берегъ — подъ ногами твердая почва, ужъ не страшны бури, льды, дожди. Теперь намъ остается только дождаться парохода, и скоро, скоро опять мы окунемся въ суету жизни, которая такъ мила и дорога издали, послѣ двухъ мѣсяцевъ одиночества, и съ которой такъ легко и охотно разстались мы весной. Отдохнувъ, съ запасомъ новыхъ силъ и впечатлѣній, мы съ нетерпѣніемъ ждали, когда радостные крики самоѣдовъ возвѣстатъ намъ о прибытіи парохода.

Тянулись скучные дни ожиданія. Промышленники цѣлые дни напролет играли въ карты, но не на деньги, которыя почти не имѣютъ цѣны на Новой Землѣ, а на ружейные пистоны. Мы чистили шкуры медвѣжать и оленей, укладывали свои вещи и собранныя коллекцій, проявляли фотографическіе снимки, читали взятыя съ собой книги. Погода испортилась, почти все время шелъ дождь; 29 августа выпалъ первый снѣгъ, скоро, впрочемъ, растаявшій. Только раза два удалось пройтись на недалекій экскурсін.

Наконецъ, 10 сентября пришелъ пароходъ. Съ жаднымъ любопытствомъ разспрашивали мы объ всемъ, что случилось за эти два мѣсяца нашего отсутствія, прочли полученныя письма и газеты.

Медленно выходитъ пароходъ изъ пролива въ открытый океанъ, и его встрѣчаетъ не шаловливое волненіе тихаго лѣта, но свирѣпыя волны осеннихъ бурь.

Ухватившись руками за перила, мы смотримъ назадъ, на синѣющія вдали горы Шара, на становище, и радость освобожденныхъ плѣнниковъ затуманивается сожалѣніемъ разлуки.

Л. А. Молчановъ.
Журнал "Современный мир" кн. 8 1910г.