Вот он, Матшар!

Этот небольшой поселок возник в 1923 году. Всего за полтора месяца были построены жилой дом на пятнадцать комнат, дом радиостанции и машинного отделения, капитальный магнитный павильон для установки самописцев, легкий павильон для срочных магнитных наблюдений, два склада и баня. Особенно сложной и трудной была установка двух шестидесятиметровых деревянных ажурных мачт. К моменту нашего прибытия сюда осталась только одна. Николай Николаевич Никольский, старший специалист-магнитолог, ежегодно приезжающий на Матшар для инспектирования магнитных работ, сказал, что вторая упала во время одного из зимних штормов.

Материалы и оборудование общим весом более двух с половиной тысяч тонн были доставлены на ледоколе "Малыгин", который буксировал баржу, и на гидрографических судах "Купава" и "Мурман". Предусмотрительные строители обсерватории привезли с собой 150 метров узкоколейки и вагонетки. Эта самая северная в мире "железная дорога" очень облегчала разгрузку и всем последующим сменам матшарцев.

В течение шести лет, минувших после открытия обсерватории, новых построек здесь не возводилось. Прошедшей зимой сгорела баня. Это обстоятельство, пожалуй, и послужило толчком к тому, чтобы в нашу смену предпринять давно задуманное строительство капитального магнитного павильона для срочных наблюдений, склада для хозяйственного имущества, бани и капитально отремонтировать старые постройки.

Через месяц вырастет еще больше обсерваторский поселок — северный форпост нашей науки, созданный в советское время. Но следует вспомнить, что Новая Земля благодаря доступности ее западного побережья занимала в этом отношении первое место и в старой России. Здесь был организован значительно более скромный, но тем не менее первый и самый в то время северный пункт стационарных метеорологических наблюдений.

Этим пунктом был поселок Малые Кармакулы, расположенный на западном берегу Южного острова. Метеорологические наблюдения впервые были проведены здесь в 1876 году. До 1896 года, когда Новоземельской экспедицией Академии наук под руководством Б. Б. Голицына в Малых Кармакулах была устроена метеорологическая станция, наблюдения, проводившиеся там, носили эпизодический характер. Впрочем, лишенная систематического руководства, и эта метеостанция влачила жалкое существование. Малограмотные монахи-миссионеры, выполнявшие метеорологические наблюдения "по совместительству" с обращением язычников-ненцев в христианство, предпочитали занятия более доходные — лов песцов, сбор яиц и гагачьего пуха, рыбную ловлю.

Пропуски наблюдений достигали пятидесяти и более дней в год. В примечаниях к одному из отчетов читаем: "Псаломщик Дмитриев часто пропускал наблюдения, так как был занят промыслом". Сменивший Дмитриева иеромонах Феогност пишет: "В конце сентября термометрическая будка замерзла. Была открыта только 15 июня. В зимнее время флюгер бездействовал, надо полагать, что от испарения дымовых труб. За зиму оказались поврежденными максимальный термометр и волосяной гигрометр. У первого вытекла ртуть, у второго отвалилась гирька".

Тем не менее метеорологические данные станции Малые Кармакулы были долгое время единственными, на основании которых ученые могли составить представление не только о климате Новой Земли, но и вообще об арктическом климате, так как других систематических наблюдений нигде не проводилось.

Только в 1911 году в интересах коммерческого мореплавания в устья Оби и Енисея под давлением сибирских купцов и промышленников Государственная Дума санкционировала отпуск средств на постройку трех радиотелеграфных станций в районе Карского моря. Они были построены в 1912-13 году на берегу пролива Югорский Шар, на острове Вайгач и на мысе Маре-Сале (полуостров Ямал).

В 1916 году в связи с тем, что у острова Диксон зимовали суда экспедиции Б. Вилькицкого, возникла необходимость открыть здесь радиотелеграфную станцию. Карские станции должны были осуществлять связь с судами и по запросам информировать их о погоде и ледовой обстановке. Систематическим наблюдениям за погодой и ледовой обстановкой устроители станций не придавали значения. Специалисты-метеорологи в штат не включались, и в течение ряда лет наблюдения вели почтово-телеграфные чиновники, а иногда и сторожа.

Вл. А. Березкин, инспектировавший в 1916 году карские станции, писал: "На этот год при радиостанции был оставлен другой сторож, который совершенно забросил наблюдения. Есть у него, правда, дневник, где он среди всех своих приключений записывал и особенно поражавшие явления природы. Но этот материал можно было бы использовать только разве в виде рассказа очевидца, прожившего здесь всю зиму".

В таком состоянии находилась наблюдательская работа в Арктике накануне Октябрьской революции.

В противоположность дореволюционным метеорологическим станциям в Арктике работа обсерватории Матшар проводилась на уровне современных научных требований. Все наблюдения контролировались ежедневно, так как их результаты передавались по радио в научные центры. Почти ежегодно работа обсерватории инспектировалась специалистами Главного гидрографического управления и Главной геофизической обсерватории. В отдельные годы на обсерватории работали биологи, ботаники и геологи.

... Протяжные гудки "Таймыра" и истошный лай, которым отвечали на них собаки на берегу, наконец разбудили зимовщиков. На крыльце появилась группа людей. Затем все исчезли, и минут через пять трое побежали к берегу. А еще через пятнадцать минут в приближающейся шлюпке уже можно было разглядеть сидящего на руле широкоплечего мужчину с невозмутимо спокойным лицом, худощавого, по-видимому, очень нервного паренька, беспрерывно ерзавшего по банке, и спину гребца. Когда лодка подошла к борту "Таймыра" и гребец поднялся, ухватившись за шторм-трап, стало видно, что это могучего сложения мужчина средних лет, с загорелым, буквально медно-красным лицом и крючковатым хищным носом.

"Индеец", как я мысленно окрестил гребца, оказался знаком почти всей команде, так как отовсюду раздались крики:

— Фриц!.. Здорово, Фриц!.. Эй, Фриц, как зимовали?..

Сидевший за рулем поднялся на палубу первым. Это был начальник обсерватории Вильгельм Янович Шведе. Пассажир оказался магнитологом Алексеем Петровичем. Так уважительно все его звали несмотря на молодость. Мгновенно на палубе образовались три группы. Начальника обсерватории обступило начальство, Фрица — команда, а мы, геофизики, — магнитолога.

Алексей Петрович держался так, точно прожил на Матшаре не год, а по крайней мере десять лет. Казалось, что он перевидал все то необычное, чем отличается полярная природа, и удивить его уже ничем невозможно. Говорил он в каком-то неопределенном, загадочном тоне:

— Сами увидите... узнаете, вот подойдет зима... всяко бывает...

Хотелось спросить, не скучно ли было, не страшно ли выходить на наблюдения в пургу и что представляет собой пурга, но как-то не поворачивался язык. Кроме того, не место и не время было для таких вопросов. Как только Алексей Петрович выяснил, кто из нас магнитолог, он потерял интерес ко всем остальным и тут же завел с Константином Григорьевичем непонятный для нас, сугубо профессиональный разговор. С трудом удалось довести до сознания этих ученых мужей, что пора грузить вещи в карбас и прощаться с "Таймыром", так захватил их разговор о "вертикальных и горизонтальных составляющих", которые они то и дело упоминали.

Десять человек и наши личные вещи заполнили весь довольно вместительный карбас. Стучит мотор, натягивается буксир, и мы покидаем плавучий кусочек Большой Земли. Пока до свидания через полтора месяца, а затем уже и через год, старина "Таймыр"! Впереди лежит незнакомый берег, на котором мы проведем этот, вероятно, очень долгий год. Я оглядываюсь вокруг и не нахожу ничего, что могло бы способствовать углублению минорных размышлений. День разгулялся и стал на редкость хорош. Высокие горы на юго-западе имеют мирный вид, сияя нетающими снегами на вершинах и в глубоких складках склонов. Это — горы Академии, я узнаю их по виденной ранее старинной гравюре.

Бешеным лаем встречают на берегу собаки. Большинство из нас впервые сталкивается с ездовыми лайками. Вглядываясь в поднятые вверх морды, вижу, что лай этот не от злости, а от волнения, вызванного непривычной суматохой. Действительно, едва мы перебираемся с карбаса на берег, как приобретаем кучу четвероногих друзей. Самые экспансивные прыгают на грудь и норовят лизнуть, остальные трутся у ног или благожелательно помахивают пушистыми хвостами.

Подходят зимовщики — старые, по принятой здесь терминологии. Мы, пока они находятся на станции, считаемся новыми. Старая и новая смены. Знакомимся пока начерно. Почему-то я представлял, что нас встретят иначе. Без телячьих восторгов, но и без того обидного равнодушия, которое проявилось в том, что зимовщики проспали приход судна, что лишь трое встретили нас на судне, что так сдержанно встретили нас сейчас.

Но человеку пока не дано заглядывать в душу ближнего, а вот там-то и происходило то невообразимое смятение чувств, которое вызвано и долгим ожиданием судна, и разговорами о возвращении, и желанием узнать домашние новости, и надеждой получить то заветное письмо, которое надолго определит настроение, вызовет много размышлений и доверительных разговоров с другом.

По традиции каждый идет в комнату товарища, которого он сменяет. Меня ведет к себе гидролог, он же и второй метеоролог, Николай Петрович. Сгибаясь под тяжестью моих архангельских покупок, мы оба медленно бредем в гору, окруженные собаками. Входим в дом. Темный узкий коридор, завешанный одеждой, оставляет неважное впечатление. Слева и справа комнаты зимовщиков. Близ двери в столовую замечаю колокол. По морскому обычаю здесь отбивают склянки и поднимают людей на авралы или по тревоге. Недаром наша обсерватория приравнена к кораблю, находящемуся в отдельном плавании! Я начинаю преисполняться самоуважением и снова жалею, что меня не видят мои университетские друзья.

Дверь в комнату Николая Петровича (будущую мою) — напротив столовой. И едва она за нами закрывается, как я узнаю, что нас ждали с нетерпением и бесконечно рады и приходу судна, и нам, приехавшим им на смену. Поведал немолодой уже гидролог, что скучает по семье с того самого дня, как "Таймыр", который привез их в прошлом году, скрылся за поворотом пролива. Эта постоянная тоска мешала ему сосредоточиться, работа плохо клеилась, и год, в общем, прошел неважно. Вид гидролога достаточно красноречиво свидетельствовал об этом: худой и бледный, он выглядел, как после тяжелой болезни.

В комнате не было заметно даже того порядка, который наспех наводит хозяйка, завидев во дворе нежданных гостей. По-видимому, пребывая душой на Большой земле, Николай Петрович был равнодушен ко всему, что окружало его. Заметив, что я оглядываю комнату, он спохватился и, засуетившись, сказал, что сейчас, пока я завтракаю, он наведет порядок, а вечером, надеется, мы обо всем поговорим.

В столовой сидели зимовщики нашей смены и за обе щеки уплетали пирог с курагой. В начищенных до блеска медных чайниках было какао и кофе. На столе в изобилии масло и сыр. У двери стоял повар старой смены и с удовольствием наблюдал, как тает огромный пирог.

Пришел Федор Николаевич и сказал, что пора обновить брезентовые робы. На сборы десять минут. Работа по выгрузке распадалась на три этапа. Из трюмов "Таймыра" на берег груз доставляла судовая команда. По правилам груз должен быть сложен за чертой прибоя, но большинство вещей прямо с карбаса попадало на наши спины, а оттуда на вагонетку. Нагрузив вагонетку, мы впрягались в лямки и поднимали ее в гору, на высоту тридцати метров над проливом. Там, где кончалась наша железная дорога, ждал Воронко, запряженный в телегу. После перегрузки все распределялось по складам.

Когда мы, шурша своими новыми робами из белого брезента, собрались на берегу, выгруженные с судна мешки и ящики составили изрядную кучу. Для строительного материала был выделен специальный карбас, а разгрузку и доставку материалов на гору производили сами строители. После нескольких дней вынужденного безделья они так взялись за дело, что любо было смотреть.

Все наблюдения и хозяйственные работы по станции продолжали вести зимовщики старой смены, но и им пришлось поработать физически. Скатывали на берег бочки из-под горючего, спускали на вагонетках баллоны из-под водорода, ящики со списанной одеждой и различным имуществом, направляемым в ремонт.

Грохот лебедок на "Таймыре", крики — "майна! вира!", стук моторок, буксирующих карбасы, сразу оживили этот пустынный берег. Но это замечаешь, только прозимовав год. Мы, привыкшие к суматохе материка, пожалуй, могли бы сказать, что темп жизни здесь стал размереннее, спокойнее.

Среди нашей смены оказалось немало жидковатых работяг. Повар сразу же был назначен в помощь своему коллеге. Число столующихся почти утроилось. Я, метеоролог и второй радист имели довольно хлипкий вид. С опаской поглядывали мы на тяжелые мешки и ящики. А кули с углем казались грузом, выходящим за пределы возможностей человека.

Но в коллективе, под руководством опытного в хозяйственных делах начальника, каждый получил работу по силам и, постепенно втягиваясь в нее, достиг того уровня "грузоподъемности", который можно было назвать оптимальным. Поэтому разгрузка шла споро. Мы старались сделать как можно больше, пока старая смена освобождает нас от научных наблюдений и хозяйства. Но то одному, то другому приходилось отрываться для приема оборудования по своей специальности. С Николаем Петровичем мы поладили быстро. Почти все гидрологические приборы он увозил для поверки. Оставались лебедки, тонкий бронзовый тросик, на котором опускаются в воду приборы, и различные, главным образом самодельные, приспособления, которые даже не фигурировали в ведомости.

Но зато затянулась сдача деревянных снегомерных реек, установленных на протяжении двух километров в различных условиях рельефа. Сдавал рейки метеоролог старой смены, человек, отличавшийся крайней суетливостью и бесконечными чудачествами. По-видимому, намучившись с ним при приеме метеоборудования, Александр Владимирович решил доставить немного "удовольствия" и мне.

Предстояло принять снегомерную линию. Я сказал Алексею Ивановичу (так звали метеоролога), что готов принять снегомерную линию без обхода, так как осенью, перед снегопадами, все равно придется ее обходить, укрепляя рейки и заменяя плохие новыми. Не тут-то было. Алексей Иванович только строго поглядел на меня сквозь свои очки-лупы (он был страшно близорук). Не говоря ни слова, он взял топор, баночку с краской и быстро зашагал по ершистой поверхности шиферного сланца, которым природа вымостила двор станции. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Снегомерная линия начиналась сразу же за домиком радиостанции. Рейки — тонкие метровые бруски, посеревшие от непогоды и изъеденные ураганными ветрами, выглядели неказисто. Грунт на пятнадцать - двадцать сантиметров оттаял, и вследствие его пучения и оползания рейки вылезли из земли и покосились. Деления, нанесенные черной краской через пять сантиметров, постерлись. Остановившись у первой рейки, Алексей Иванович вытащил ее и вбил на новое место, а затем, присев, стал освежать краской метки.

— Алексей Иванович, сколько реек на профиле? — спросил я.

— Сто тридцать две.

— И вы собираетесь каждую ремонтировать?

— А как же.

— Тогда до свидания, желаю успеха в работе, — и я зашагал к станции.

Но Алексей Иванович догнал меня и, поторговавшись, мы пришли к соглашению, что сейчас обойдем профиль, я приму рейки счетом, а он уже один исправит их "нули" и возобновит разметку. Но и обход занял с разговорами почти три часа, вернулись только к обеду. А вот запасное дождемерное ведро Алексей Иванович хотел сдать без осмотра. Оно находилось на радиомачте, на высоте 60 метров от земли. Зимой Алексей Иванович задумал интересное исследование, целью которого было определить количество осадков на разных уровнях от земли. Для этого он забрался на верхушку ажурной мачты, укрепил там блок и, подвесив ведро на тросик, поднимал его на разную высоту от земли. Выдерживая ведро на каждой высоте по суткам, он измерял количество осадков на различных уровнях и на площадке метеостанции.

Идея прекрасная, но технически установка была выполнена неважно. Тросик заело, и Алексей Иванович, будучи человеком крайне упорным и трудолюбивым, несколько раз влезал на мачту, чтобы исправить неполадки. Но, по-видимому, и ему в конце концов надоело это трудное опасное занятие, и он не только забросил наблюдения, но и не снял ведро. Теперь казенное имущество находилось на высоте птичьего полета, и никому не хотелось лезть за ним. Все же пришлось Алексею Ивановичу еще раз забраться на мачту. Пытаясь спуститься с ведром, он выронил его из рук, и в результате ведро было внесено в ведомость приборов, подлежащих списанию. Не следовало ли с этого начать?

Алексей Иванович отличался редким служебным рвением и высокоразвитым чувством долга. Зимовщики старой смены рассказали, что вскоре после приезда на Матшар с Алексеем Ивановичем случилось трагикомическое происшествие. Почему-то не сработал звонок будильника, и он на несколько минут опоздал на наблюдения. Отчаянию Алексея Алексея Ивановича не было предела. А так как он не любил переживать молча, его причитания и стенания, естественно, вызвали подтрунивания товарищей.

Взвинченный до крайности, Алексей Иванович с будильником в руках бросился к проливу и, запустив будильник в воду, сделал вид, что намерен утопиться и сам. Охладив свой пыл, он вылез на берег, отжал одежду, а через час уже крейсировал на тузике вдоль берега, пристально всматриваясь в воду. Будильник был найден и с помощью якорька-кошки выужен. После бензиновой ванны он в течение года работал безукоризненно и был сдан нам без указания процента износа.

Очень скрупулезный в передаче имущества, Алексей Иванович по непонятной причине тянул с передачей копии отчета. Отчет, в котором кратко излагались методы наблюдений, характеризовалась работа новых приборов и описывались редкие природные явления, должен был предостеречь нас от повторения уже сделанного, в том числе и от повторения ошибок. Вполне естественно, что каждый специалист старался получить такой отчет от предшественника.

Приставал к Алексею Ивановичу и Александр Владимирович. Каждый раз он получал заверения, что отчет будет передан "завтра". Наконец настал день отъезда старой смены, а затем и последний час до посадки в карбас. Вот в этот момент и принес Алексей Иванович лист бумаги с "отчетом", занимавшим полстраницы. К сожалению, в этом, вероятно самом коротком, годовом отчете не содержалось перлов, которые могли бы искупить его краткость.

Работая с восьми утра до одиннадцати вечера, мы не заметили, как подошло время отъезда смены. Завтра мы останемся одни, и авральные работы придется совмещать с научными наблюдениями. Животные должны вовремя получать пищу, огонь на камбузе не должен гаснуть. Словом, заведенный порядок работы и жизни на станции нарушать было нельзя.

До второго рейса "Таймыра" с нами остается артель строителей из семи человек. Прошло всего три дня, как мы высадились с "Таймыра", а уже вырос кирпичный фундамент бани. Мы диву давались, как они успевают со всем справляться. Все, что выходило из их искусных рук, отличалось прочностью и аккуратностью. Я не помню случая, чтобы в течение зимы даже по мелким поводам кто-либо вспомнил недобрым словом строителей — "шенкурят", как зовут на архангельском севере уроженцев бывшего Шенкурского уезда, откуда были родом почти все строители.

Наши строители не требовали дефектную ведомость на ремонт старых зданий. Бригадир артели Григорий, кажется, его называли тогда старшиной, обошел все постройки, все осмотрел и ощупал, и к отъезду артели на станции не осталось ни одной плохо закрывающейся двери или форточки, неналаженной печи, болтающейся доски.

Любили наши строители погулять, но умели и поработать. Успевая все сделать, они находили время, чтобы побродить с берданкой по берегу.

...Мой коллега Николай Петрович увозил все приборы в ремонт или в поверку. Можно было подумать, что они были в частом употреблении, но работа за год была выполнена небольшая.

— Больше трепал нервы, чем работал, — сказал он. — Гидрологические работы на открытой воде проводить здесь почти невозможно. Шлюпка-четверка — ненадежное судно для плавания по широкому проливу. Мотора нет, дунет с северо-запада и окажешься в Карском море. Но трудность не только в отсутствии хороших плавсредств. На разрез надо выезжать вчетвером, а это треть личного состава обсерватории. У каждого свои неотложные дела. Вот и выходит, что летние работы организовать невозможно. Поэтому приходится уповать на наблюдения со льда, которые можно вести вдвоем.

Слушая рассказ Николая Петровича, я уныло поглядывал на пролив и лежащую на берегу шлюпку, на которой и мне придется лично убедиться в бесполезности попыток собрать материал о гидрологическом режиме пролива в летние месяцы. Впервые пришлось столкнуться с извечной проблемой зимовок — отсутствием времени для проведения научных наблюдений в летние месяцы, плотно занятые авральными работами.

Сейчас, в теплые маловетренные дни, можно было бы поработать недалеко от берега и на нашей шлюпке, но разве можно оторвать на сутки даже трех человек из семи-восьми, работающих на авралах? Об этом нечего было и думать. Николай Петрович утешал меня, говоря, что все мои предшественники находились в таком же положении и до тех пор, пока на станции не появится мореходный катер, гидрологические работы будут проводиться только зимой.

Ничего не оставалось, как надеть на плечи лямку вагонетки и продолжать работы по разгрузке.

Авральный день заканчивался в 9-10 часов вечера. Поужинав, мы валились на тощие матрасики, разостланные на полу рядом с койкой владельца комнаты, и засыпали мертвым сном. Но когда проводили старую смену, несмотря на возросшую нагрузку, рабочий день как-то упорядочился, мы стали уставать меньше. После ужина уже не все стремились к постели, появилось время, чтобы осмотреться вокруг и прежде всего повнимательнее ознакомиться с обсерваторией.

Перед отъездом на Матшар мои представления об условиях зимовки были очень смутны. Я приготовил себя к жизни в тесноте, к различным неудобствам. В конце концов можно провести год в засаленной одежде, небритым, есть из котелка. Вероятно, образцом, по которому воображение рисовало мне жизнь на обсерватории Матшар, послужила зимовка Нансена и Иогансена на Земле Франца-Иосифа. Поэтому, когда с "Таймыра" открылся вид на большой десятиоконный дом, окруженный небольшими постройками, и огромную радиомачту в центре поселка, я испытал некоторое разочарование.

Еще в тот день, когда Николай Петрович привел меня в комнату, которая, как он сказал, будет моей безраздельной собственностью в течение зимовки, я понял, что попал в исключительные условия. Люди пользовались здесь редким на зимовках благом — возможностью побыть один на один с собой. В доме было пятнадцать комнат. Шесть площадью 10-12 квадратных метров для одиночек, три, несколько больше, на двух человек каждая. Служебные: наблюдательская, амбулатория и кают-компания площадью около 35 метров. Две небольшие комнатки у входов превращены в кладовки. Их зовут шкиперскими, хотя в них хранится продовольствие и их следовало бы звать "каптерками".

Комнаты были расположены по обе стороны темного и узкого коридора, с двумя выходами на улицу. Восточный выход, заметаемый снегом после каждой метели, был основным, им пользовались круглый год. Западный — почти не заносился, но с наступлением зимы его закрывали. Необоримая сила традиции мешала традиции мешала перенести к восточному входу обширный тамбур. "Как-нибудь дотянем год", — говорила каждая смена. Ведь в том, что вход выбран неудачно, убеждались только к концу зимовки, когда уже не имело смысла заниматься перестройкой.

Из комнат-одиночек самая большая и самая холодная досталась Вильгельму. В прошлые зимовки здесь жили геологи и биологи, нуждавшиеся в дополнительной площади для лабораторных работ. Вильгельм таких работ не вел, но ведь он приехал последним. Самую маленькую комнату, примыкавшую к наблюдательской, занимал Александр Владимирович.

Комнаты были обшиты вагонкой и когда-то окрашены масляной краской. Каждую комнату красил ее хозяин. Поэтому цвет стен определялся индивидуальным вкусом, а может быть, красками, имевшимися в распоряжении зимовщиков. В моей комнате стены были зеленые, потолок белый. Но в одной из комнат все стены были разного цвета, а потолок голубой; сохранились следы дневного и ночного светил, которыми художник украсил "небосвод" своего жилья. Пол комнат был покрыт линолеумом.

Отопление печное; в каждой комнате "голландка", отлично держащая тепло. Этому способствовали двойные полы и потолок и двойные рамы с тройным застеклением. В каждой комнате стояли письменный стол, кресло, кровать и комод. Объемистый комод поглощал все вещи, и поэтому комнаты не имели захламленного вида.

Для определений солености морской воды мне была необходима небольшая установка, поэтому рядом с купеческим барокко комода пришлось поставить небольшой некрашеный стол, который сделали "в одночасье" наши кудесники-столяры.

Кают-компания — наиболее хорошо обставленная и убранная комната. Большой обеденный стол, за которым все мы свободно размещались, красивый резной буфет, диван, пианино. Вот только вместо стульев были скамейки. Вносили некоторый диссонанс стоявшие здесь же медицинские весы. Зато, взвешиваясь иногда до и после обеда, мы могли узнать, у кого какой аппетит.

Жилой дом занимал центральное место среди построек станции, расположенных подковой вокруг радиомачты и метеорологической площадки. Слева сарай, собачник и хлев под одной крышей, дом радиостанции и машинного отделения. Справа баня, склад, магнитные павильоны.

В нашем большом доме всегда было тепло, а тепло создает уют. Свежо при северо-западных ветрах было только в комнате Вильгельма, но он на холод никогда не жаловался.

Близость моей комнаты к кают-компании, откуда по вечерам раздавались гулкие удары домино по столу, была единственным ее недостатком. В штормовые дни действовало на нервы дребезжание печных заслонок, которые ветер пытался высосать из печи.

Условия нашей жизни в 1929-30 году и те мелкие неудобства, которые мне доставляли игроки в "козла" и танцующие заслонки, не шли ни в какое сравнение с действительными неудобствами, которые испытывали, например, сотрудники Норвежско-британско-шведской экспедиции, работавшей на Земле Королевы Мод в Антарктиде В 1949-1952 годах. Начальник этой экспедиции, старый полярник, англичанин Джон Гиавер, автор талантливо написанной книги о жизни и работе экспедиции ("Модхейм", 1958), так описывает жилища экспедиции.

"Каждый человек имеет кабину размером 2 м на 1,5 м под общей крышей. Это гораздо меньше и гораздо ниже, чем среднее коровье стойло, а вход закрыт только занавеской, поэтому все звуки, конечно, слышны. Но эта система все-таки дает возможность каждому, когда у него есть желание или необходимость, создать себе иллюзию одиночества, удалиться в свой личный угол, чтобы работать, отдыхать или мечтать о доме".

Крохотные "стойла", о которых пишет Гиавер, окружали стол, находившийся посредине дома. За столом ели и работали, в этом же доме находилась и кухня, с ее чадом и запахами. Но не только запахи кухни вдыхали зимовщики. Система керосинового отопления работала плохо, в доме всегда было холодно и чувствовался угар, вызывавший у всех головные боли. Из боязни отравиться угарным газом отопление на ночь выключалось, и температура падала ниже нуля. А в те дни, когда на улице было относительно тепло, воздух в доме нагревался, вызывая таяние снега на крыше. Вода просачивалась сквозь крышу, и в комнате шел "дождь".

Но еще большим злом был постоянный шум. "Шум перенаселенного дома! Это кошмар большинства полярных экспедиций, — пишет Гиавер. — В Модхейме в шумах недостатка нет. Некоторые из них успокаивающие, как, например, гудение мотора, шелест анемометров или жужжание вентилятора в печке.

Но сколько еще других, бьющих по истрепанным за зиму нервам, — тяжелые шаги по двойному полу, ужасный скрежет стула, который тащат по комнате, вой настраиваемого радиоприемника, одуряющее мурлыкание и фальшивое насвистывание все одного и того же мотива, перекликание из одной кабины в другую; радио, изрыгающее проклятый джаз... все это шум! Собаки лают, рычат и скулят в коридорах. Рогстад в сотый раз горланит все тот же напев или в 1001-й раз посылает бесполезное сообщение по слогам на норвежском, шведском и английском языках, кричит громче громкоговорителя, а после хохочет во всю глотку. Одновременно вопит и радио... А хлопающая дверь! Кто-то вошел — дверь хлопает; кто-то вышел — дверь хлопает, хлопает, хлопает. Обмен посетителями между домами шумен и непрерывен."

Продолжение — Обычный день