По берегу Карского моря

Из путешествія по Новой Землѣ

I.

Только путешественнику вѣдома страсть, не позволяющая видѣть равнодушно географическую карту, на которой топографъ штрихами означилъ не обслѣдованныѣ области. Неизвѣстное влечетъ къ себѣ, заставляя воображеніе рисовать заманчивыя картины. Эта волнующая, захватывающая все существо страсть знакома одинаково и дикарю и образованному мореплавателю, пускающимся въ неизвѣстныя страны; въ старыя времена она влекла въ полярныя страны помора на его углом суденышкѣ, а нынѣ туда пускается на яхтѣ англичанинъ или американецъ. И люди шли и ѣхали, рискуя своей жизнью; гибли там, вымирая от цинги; терпѣли голодь и Богъ только знает какiя лишенія, но возвращались всегда гордые, что побѣдили природу. А смотришь: весь труд их — описаніе какого-нибудь неизвѣстнаго берега, никому не нужных островов, которые, нанесенные на карту, не остановять внимания другого человѣка и на минуту.

Та же страсть влекла и меня, когда я задумал экскурсію на не обслѣдованный Карскій берег. Тамъ было около 300 вереть не нанесеннаго на карту пространства. Къ нему не раз стремился и поморъ и ученый изслѣдователь; но то льды разбивали суда, то не допускали изслѣдователя до берега. Что же скрывается за этими легкими штрихами и точками топографа? Хотя впередъ можно было сказать, что тамъ тѣ же очертанія покрытаго снѣгомъ берега и тѣ же льды и острова, не нужные никому на свѣтѣ, но тогда думалось совершенно иначе: казалось, тебя ждуть эти неизвѣстные берега и острова, как изслѣдователя, чтобы связать твое имя съ своимъ существованіемъ. И это трогало и поднимало душу. И я принялся обдумывать план своего предпріятія.

Константин Носилов (1858-1923) — русский полярный исследователь, путешественник, этнограф, писатель, журналист. Основатель Общества правильной охоты. Весной 1889 года с двумя ненцами на собачьих упряжках он совершил почти тысячекилометровый переход. Путь проходил и по Северному острову, до тех пор никем не посещаемому от Малых Кармакул до заливов Канкрина, Чекина, Медвежий и Незнаемый. Были описаны ландшафты, берега, составлены геологические описания. Ничего этого не сохранилось. Впоследствии объекты были переоткрыты и переименованы заново. Здесь приведен его очерк об этом путешествии, напечананный в журнале "Естествознание и география" 1911 г. №№ 6-8

Оть Кармакульской колоніи до Карскаго берега раздѣляло меня ровно 500 версть. Преодолѣть разстояніе въ 500 версть в полярныхъ странахъ — дѣло страшно трудное! Проходили столѣтія, а въ иномъ отважный изслѣдователь пробивался только на какой-нибудь градусь разстоянія. Попасть на Карскій берег было возможно, только устроивъ предварительно опорные пункты въ видѣ чумовъ съ самоѣдами. Далее можно было проникнуть только съ собаками, запрягши ихъ въ санки. Но весь вопросъ въ томъ, кто прокормить этихъ собакъ на этомъ пустынномъ островѣ. Можно было разсчитывать только на счастье, — что на пути попадутся тюлени и олени. Послѣдних трудно было ожидать найти там в достаточном количествѣ, на первыхъ тоже была плохая надежда. Затѣмъ вопросы: кто поѣдеть, чтобы осуществить то, что пришло вамъ въ голову? Но оказывается, я плохо зналъ тогда еще самоѣдовъ. Между ними сразу нашлись охотники, какъ только об этом я закнулся; их не меньше меня занимали эти неизвѣстныя страны, только въ другом отношеніи: давнишняя мечта ихъ — поохотиться там и пожить, не осуществляемая только за дальностью разстоянія.

Разумеется, вопросъ былъ рѣшень в положительном смыслѣ, и в тот же вечеръ порѣшили двинуться туда, какъ только пройдеть полярная ночь и наступить свѣтлое, хотя холодное время. Нашли мы охотниковъ и для устройства опорных пунктовъ: старик Пырерка со своею "веселою бабушкою" согласился провести весну на западномъ устьѣ Маточкина Шара, а Андрей Тайбарей — на восточном, в Тюленьей губѣ. Согласились они на это весьма охотно, въ надежде пострѣлять там бродячих оленей и бѣлаго медвѣдя.

Можно вообразить собѣ, какъ ожила наша Кармаульская колонія, услышав о предстоящем путешествіи въ область неизвѣстныхъ горъ и заливов! Пошли разговоры, предположенія; кто-то даже увѣрялъ, что в ледяныхъ заливах этого берега, слышно было, стоитъ и посейчас обледянѣвшее судно какой-то экспедиціи; передъ воображением вставали цѣлыя открытія. Даже полярная ночь и та стала короче как-то подъ этим впечатлѣніемъ, и мы съ радостью встрѣтили первое солнце. Вѣ мартѣ мѣсяцѣ двинуты были туда подкрѣпленія, а въ апрѣлѣ и я самъ отправился на легкихъ санкахъ и собакахъ. Цѣлое событіе въ нашей колоній! Добрый батюшка-миссіонеръ служитъ торжественный молебенъ, окропляютъ путешественниковъ святой водой; самоѣды палять из ружей залпами в честь нашихъ будущихъ открытій. Въ восторженномъ состояніи я отправляюсь въ путешествіе и въ первую же ночь попадаю под страшную снѣжную бурю. Разыгрывается обычный въ полярныхъ странахъ бѣшеный буранъ, словно желая остановить это безумное путешествіе; двое сутокъ въ сугробѣ снѣговъ я принялъ какъ "крещеніе", и дня через три мы были уже у "веселой бабушки" на Маточкиномъ проливѣ.

День отдыха собакамъ послѣ бури; бабушка старательно починивает новыя дыры на нашихъ мѣховыхъ костюмахъ, и мы снова трогаемся в путь, сопровождаемые благословеніемъ двухъ стариковъ, долго-долго, пока мы не скрылись, стоящихъ на сугробѣ и провожающихъ насъ мысленно и взорами, быть можетъ, безъ надежды насъ увидѣть... Вотъ и узкая, самая опасная часть Маточкина пролива, прозваннаго мною "Полярный Босфоръ". Высокія, снѣжныя горы, спускающіеся верстами глетчеры, обрывистыя темныя скалы — ворота изъ снѣга, льда и тяжелаго камня между Карскимъ моремъ и Сѣвернымъ океаномъ, естественная разсѣлина, разломившая на двѣ части этот островъ. Сорвись вихрь сь этих глетчеровъ, упади на узкую полосу льда, и ваши санки, как щепка какая, в воздухѣ, или брошены вмѣстѣ съ вами на ледъ! Даже жутко как-то становится, и словно крадешься съ проводникомъ, съ собаками, запряженными в санки, еще болѣе ничтожный перед величем, суровостью природы.

Один такой порыв вихря, на минуту только остановившій наше движенiе и запорошившій лицо, захватившій дыхание, отнял у нас одну собаку. Несчастное животное с визгом бросилось от нас, вывернувшись изъ упряжки, словно обезумѣвшее, кинулось в сторону и побѣжало въ горы. Мы хватились ея только через минуту; кричали и гикали ей, но она бежала, не оглядываясь, и такъ и пропада въ разсѣлинах ближайшей скалы, не думая больше вернуться к человѣку. Мы махнули рукой на обезумевшее животное, которое скоро одичаеть на этомъ островѣ. Таких собак много живет на Новой Землѣ, пропитываясь пеструшками, и возможно, что впослѣдствіи изъ нихъ даже образуется особая порода, которая замѣнить лисицу или волка.

Это было единственное на разстояніи 100 версть непріятное приключение; скоро мы были уже в Тюленьей губѣ, еще немного — и мы увидали вдали послѣднее для насъ человѣческое жилище. Величественная, холодная картина снѣжныхъ горь; какая-то высокая ледяная шапка — вершина дальней горы, обрывистый берегъ, заворачивающій предъ моремъ, и ледяной низкій мысъ, на которомъ видна черная дымяшаяся точка, какъ поставленный баканъ моряка.

Подъѣзжаем ближе, — маленькій черный чум на трех-четырех жердочкахъ съ набросанными шкурами дикаго оленя. Истинное жилище дикаря или первобытнаго человѣка! Между тѣмъ сколько радости, жизни в этом чуму. Словно изъ-подъ снѣга, неожиданно съ лаемъ бросились на насъ собаки: за ними вылезли оттуда же двое людей, которые бѣгутъ къ нам с радостными лицами, за ними бѣгуть дѣти, размахивая руками и долгими рукавами малицы, а за ними, къ нашему удивленію, — пара бѣлых медвѣжать, которые не хотять отстать отъ своихъ новых пріятелей. Вмигъ мы окружены: собаки здороваются съ нашими собаками, люди трясуть намъ руки, дѣти хватаются за полы, стараясь обратить на себя вниманіе, и даже медвѣжата и тѣ становятся в недоумѣнiи на дыбы и смотрять на насъ, однако не смѣя подойти на близкое разстояніе, но только обоняя насъ своими темными, потѣшными носами... Радостная встрѣча, знакомая только тамъ, гдѣ человѣкъ натосковался о человекѣ!

Черезъ полчаса мы уже въ чуму; намъ тѣсно, но зато страшно весело, бѣлые медвѣжата и тѣ уже познакомились с новыми пришельцами, гуляя порой по нашей спинѣ или сидя на колѣнѣ.

На другой день — генеральное совѣщаніе, окончательная выработка плана. Рѣшено было на дняхъ же, как только отдохнуть наши собаки, отправиться в дальнѣйшее путешествіе, для чего взять всѣ трое санокъ съ собаками, изъ которыхъ однѣ повезуть провизію, а другія — насъ и кое-какiя еще вещи; въ чумѣ же оставить только одну молодую женщину съ ребятами и парою надежныхъ охотничьихъ собакъ, чтобы она, при случаѣ, если мы не вернемся, могла на нихъ вывезти ребятъ на другое устье Шара, въ сторону "веселой бабушки".

Насъ бы осудила за это всякая женщина; но самоѣдка была даже довольна. Она гордилась таким довѣріемъ; а что касается бѣлых медвѣдей, она нисколько не боялась ихъ, ибо уже не первый раз про гоняла ихъ старою винтовкою, а то и просто суя имъ въ носъ горячую головню, когда тѣ съ любопытством просовывали въ ея жилище свой носъ.

Гораздо болѣе заботъ было у нас о собственной своей шкурѣ. Нужно было умѣючи подобрать къ санкам собакъ, сообразно ихѣ силѣ, нужно было взвѣсить каждый тюк провизіи, чтобы размѣстить это самым справедливым образом, нужно было взять только то изъ вещей, что крайне необходимо для того, чтобы как можно дальше проникнуть и благополучно вернуться оттуда. Сотни тѣхъ маленьких заботъ, которыя затрудняютъ всякое полярное путешествіе, и которыя, несмотря на свою ничтожность, однако такъ важны, что возвращаютъ путешественниковъ съ полпути.

Въ этомъ отношеніи самоды — мои проводники — оказались чрезвычайно строгими: они взвѣшивали рѣшительно все и такъ распредѣляли по санкамъ, какъ будто повезуть это они своими плечами, а не лямками, надѣтыми на вѣрныхъ "друзей человѣчества" — псовъ. Даже мои вещи и тѣ подверглись измѣренію; относительно же книг они рѣшительно запротестовали, пришлось ограничиться только инструментами и картами, но зато безъ возраженій былъ взять боченочек спирта, вроятно, в надеждѣ, что онъ не долго будеть сопровождать насъ въ этомъ путешествія.

II.

Наконецъ санки уложены, собачья сбруя вся въ порядкѣ и растянута на берегу для запряжки; ружья прочищены, патроны готовы, еще одинъ ужин въ обществѣ женщины, еще одна тихая ночь под кровом жилища, и мы — въ своихъ бѣлыхъ совикахъ, съ ружьями за плечами, готовые пуститься в дорогу. Торжественный момент в другой обстановкѣ путешествія, съ другими людьми; но для самоѣдовъ это совсемъ другое. Не говоря ни слова, мы быстро, торопливо, не оглядываясь, запрягаем собакъ; не говоря ни слова, одним молчаливым кивком головы прощаемся съ дѣтьми и женщиною; не говоря ни слова, берем шесты и ружья на плечи, повертываемся против солнышка, быстро садимся и катимъ къ проливу. Когда я оглянулся потомъ назад, я увидел грустную картину только что покинутаго берега: одинокій чернѣющій чумъ; изъ отверстiя ни искры ни дыма; повсюду все разбросано, на берегу — одинокая женщина с ребенкомъ на рукахъ на фонѣ снѣжныхъ горъ и сѣраго неба. И около нея поднявшіеся на дыбы въ недоуменiи бѣлые медвѣжата. А бѣлые горы такъ сурово сегодня смотрѣли на нас, какъ бы осуждая нас за безумный поступок!

Недаром дикари никогда не оглядываются, пускаясь в дальнюю дорогу. Для пускающагося въ путь все впереди, а позади только строгіе глаза, осуждающіе ваш поступок. Даже мѣстности, неодушевленные предметы — и тѣ, кажется, в этомъ случаѣ имѣють душу, словно ревнуя вас к тому далекому, но милому, куда стремится ваше сердце. Самое лучшее — прислушиваться к тому, что дѣлается у васъ въ душѣ, которая словно возносится от радости, даже тогда, когда порываеть самыя крѣпкiя, дорогія связи.

Вотъ мы уже перевалили широкій пролив, поднялись на первую возвышенность сѣвернаго острова, и перед нами — синяя даль бѣлыхъ горъ и ледяного моря. Послѣдній взглядъ на покинутый южный берег острова, гдѣ едва чернѣло жилище, сливаясь уже съ мертвою снѣжною картиною, и мы всѣ — въ будущемъ, всѣ — впереди нашей дороги.

Я вынимаю планъ и разсматриваю въ бинокль горы и заливы; самоѣды щурятся, чтобы запечатлѣть эту мѣстность, и, какъ моряки въ морѣ, мы прокладываемъ курсъ, беремъ направленіе и смѣло пускаемся дальше въ дорогу. Теперь мы не обычные путники, в изслѣдователи. Теперь мы не на старой землѣ, а на новой, новой для насъ въ полном смыслѣ и значеніи: передъ нами новая гора, которой не дано еще и званія, передъ нами новый заливъ, который по ничтожности своей со всѣмъ еще не обозначень на картѣ, дорогу намъ загородила новая рѣчка безъ названія, передъ нами новые острова, которыхъ мы не знаемъ. И производя дорожную полуинструментальную съемку и нанося маршруть, я спрашиваю своихъ друзей, какъ обозначить все это, какъ назвать, слѣдуя первому впечатлѣнію, которое они производять. Самоѣды охотно мнѣ въ этомъ содѣйствують. — "Гобо-го!" — смѣясь, называет мой проводникъ Константинъ Вылка маленькій островъ, и я смѣюсь этому удачному названію и записываю его подъ этимъ названіемъ, что значить по-нашему "Рукавица-островъ": такъ онъ похожь очертанiем своим на рукавицу. — "Tю-яra!" — называет другой проводникъ, в свою очередь, рѣчужку, которую мы переѣзжаем, и я записываю ее под этим названіемъ "Рукавъ-рѣка", видя, что она разбита при устьѣ на проливы. — "Пирече-сале!" — отзывается на мой вопрос проводник, когда я спрашиваю, какъ назвать высокій мысъ, и я записываю его под названіемъ "Высокій".

И думаю, что это лучше, чѣмъ названія, имъ чужыя, потому что никто, кромѣ нихъ, не будеть жить тутъ впослѣдствіи, и только для нихъ важны эти названія. Между тѣмъ мои проводники даже въ восторгѣ оть этого и довольны, что ихъ первое путешествіе, проникновеніе со мной въ эти новыя области полярной земли будет жить въ памяти их предковъ въ видѣ этихъ названій.

Но не одно это соблазняло моихъ товарищей по экскурсіи — их трогало все: вид горы, смѣлый уступъ скалы въ Карское море, нагроможденные у берега льды, выброшенное теченіемъ дерево, птичья скала, растительность, всякій слѣдъ птицы и зверя, особенно послѣдніе.

— "Смотри, помет оленя!" — и мои изслѣдователи съ таким вниманiемъ разсматриваютъ, опредѣляя, когда прошел тутъ олень, какъ нacтoящiе изслѣдователи, мимо которыхъ не пройдетъ ни одинъ признакъ.

— "Гляди!" — кричат они черезъ полчаса времени: — "сколько слѣдов в сторону моря! Не выкинуло ли там кита или какого звѣря?" И мы слѣдуем ихъ направленію, и рождаются десятки догадок самаго разнообразнаго значенія, которыми они хотятъ объяснить это явленіе, встрѣченное ъна новомъ мѣстѣ, пока они не рѣшать вопросъ окончательно и не выяснятъ дѣло. А пока они выясняютъ, я вожусь съ замерзшею бусолью, отмѣчаю мысы, выступы береговъ, дѣлаю набросокъ рѣчек, падей, черезъ которыя идеть наш путь к неизвѣстному. Словомъ, съ первыхъ же шаговъ идетъ увлекательная работа, в которую уходишь весь и забываешь все на свѣтѣ. Такъ, захваченные новизною впечатлѣній, мы ѣдемъ все далѣе, незамѣтно оставляя за собой разстояніе, горы, рѣчки, ручьи, мысы, какъ уже пережитое.

Собаки, — наши вѣрные спутники, кажется, и тѣ раздѣляють сь нами наше оживленіе, внимательно посматривая впередь, обнюхивая порою воздух, даже пріостанавливаясь на слѣдахъ звѣрей, вѣроятно, думал, что мы ѣдемъ на обычную охоту, гдѣ вот-вотъ изъ-подъ камня выскочить заспавшійся песецъ, бросится неожиданно застигнутое в долинѣ на тощей травкѣ сѣрое стадо оленей, или вдругъ поднимется из-за льдины, тороса, нагроможденнаго въ заливѣ, бѣлый медведь, или растянется предъ нами спящій, темнѣющій на льду, тюлень, котораго мы застрѣлим. И чуткія, внимательныя, какъ и ихъ хозяева, съ поставленными насторожѣ короткими, мохнатыми ушами, съ напряженнымъ хвостом, положеннымъ и потряхивающимся на спинѣ, онѣ бѣгуть торопливо далѣе и далѣе и тащатъ наши санки. И порой, когда неожиданно съ сѣраго камня поднимается полярная сова, онѣ бросаются за нею в погоню с нашими санками; порой, когда вывертывается изъ сугроба бѣдная испуганная мышь, ловят ее всею оравою, какъ нѣчто необыкновенное, находку. А стоитъ только неожиданно остановиться, завидѣвъ что-нибудь впереди, схватить ружье, подзорную трубу, — ихъ уже удержать невозможно. Начинаются жалобныя повизгиванiя; другая подасть только голосъ, тотчасъ заглушенный окрикомъ или палкою, а третья уже поднимается на дыбы, четвертая внюхивается по направленію воображаемого звѣря.

Боже сохрани попасться на дорогѣ заснувшему на припекѣ у камешка песцу: всѣ трое санок стремглавъ бросаются за убѣгающим пушистымъ, бѣлымъ звѣремъ, санки подскакивають с нами на ходу, скрипять, ударяются о камни, несутся подъ гору, раскатываются, — и вы летите въ снѣгъ, перевертываетесь нѣсколько раз, прежде чем упретесь в сугробы снѣга. А затѣмъ полная картина разрушенія: вещи раскиданы на всемъ пути, ружья стволами воткнуты в сугробы, ямщики встають и посылають проклятія, а псы, уходившіеся на бѣгу, дерутся отчаяннымъ образомъ, запутавшись въ лямках.

Боже сохрани сломать при этом санки: ихъ нечѣмъ починить, потому что тутъ нѣтъ дерева и гвоздя, и вся надежда на ремни и морозъ, которымъ сковываются на сѣверѣ таке экипажи.

Разумѣется, какъ и въ южной части острова Новой Земли, здѣсь была та же пустыня сѣвера: высокія, снѣжныя, бѣлыя горы, темные выступы обрывовъ и скаль, глубокія, скалистыя съ ледниками рѣчки, волнистая, низкая береговая низменность, рельефный обрись бухтъ и островов и то же море, ледяное, спящее, съ синевою дали, тѣ же льды, снѣжные торосы, с которыхъ мы обозрѣвали море. Всего двѣ краски — черная и бѣлая, которыя такъ прекрасно схватывает желатинъ и потомъ передаеть аристотипной бумагѣ. И если бы не вдали открытое море, видимое по синевѣ низкаго горизонта, если бы не яркое, не закатывающееся теперь солнце, это была бы истинно мертвая, сѣверная картина.

Былъ уже полдень; солнце стояло высоко, когда мы, переваливая одинъ хребетъ, вдругъ увидали вдали къ сѣверу синеватое, отсвѣчивающее, открытое море.

— "Море! море!" — закричали проводники, указывая и рукою и шестами въ сторону, и словно другой какой жизнью пахнуло на насъ, словно мы увидѣли тамъ жизнь вмѣсто окружающей насъ мертвенной картины.

Но море с открытыми водами было так далеко, что даже въ сильный бинокль тамъ видѣлись только испарения и темныя облака, повисшiя надъ моремъ, на горизонтѣ.

Сколько самыхъ радужных надежд вдруг родилось у моих проводниковъ при видѣ открытаго моря! "Воть куда надо поставить нам чумь!" — говорилъ обрадовавшійся и давно скучающій о морѣ Вылка: — "нерпы, поди, страсть!" Охотник страшный до бѣлыхъ медвѣдей Андрей Тайбарей, перебивая его, твердил: "Что нерпа? Ошкул тут на полыньѣ, наверное, какъ куропаток".

Они, пожалуй, не прочь были двинуться уже в сторону этой полыньи, чтобы поохотиться тамъ, если бы я не уговорилъ ихъ, что встрѣтимъ дальше свободное море, быть можетъ, у самаго берега. Друзья сдались на эти возражнiя и, словно довольные этимъ рѣшеніемъ, насыпали друг другу по цѣлой кучка нюхательнаго табаку прямо на ладонь и стали препровождать его заботливо в носъ съ характерным, имъ только одним свойственным звукомъ.

Однако теперь, казалось, для нихъ пропалъ интересъ ко всему окружающему кромѣ моря, и они уже серьезно поговаривали о томъ, чтобы двинуться сюда, выставить на мысочка свой чумишко и погрузиться въ охоту, свои промыслы на цѣлую зиму. Но я их невольно разочаровываю вдругъ своимъ вопросомъ: — "А что вы будете дѣлать с добытымъ? Половина его пропадет даром!" Самоѣды замолчали, видимо задумавшись. А когда я сталъ доказывать имъ ненужность избiениiя звѣря ради одной шкурки, они, кажется, со мною согласились. Въ нихъ говорила только кровь, страсть охотника.

Такъ, въ этихъ милыхъ разговорахъ, не замѣчая трудности пути, уже в полдень мы подошли къ отвѣсному сланцевому мыску, который словно приглашалъ насъ скрыться отъ солнца и свѣта подъ тѣнью. Дѣйствительно, подъ тѣнью скалы можно было дать отдыхъ глазамъ, уставшимъ отъ сильнаго, яркаго свѣта; здѣсь же нашлось какое-то выброшенное морем старое дерево на топливо, которымъ тотчас же занялся Тайбарей, и подъ гостеприимнымъ мыскомъ скоро загорѣлъ веселый огонек, и мы навѣсили котелъ съ первымъ нашимъ дорожным обѣдом. Послѣ обѣда мы улеглись около костра и предались сладкому сну, который лучше всего подкрѣпляетъ силы путешественника.

Не знаю, долго ли мы спали подъ этой скалой, когда случилось неожиданное происшествіе. Къ намъ подбѣжалъ на запах костра песець; звѣрок или былъ голоденъ, или его просто толкало любопытство, столь свойственное животнымъ въ полярныхъ странахъ. Ему попался пимъ спящаго Андрея Тайбарея, и онъ потащиль его по воровской привычкѣ. Храбрый охотникъ, вѣроятно, вообразил, что его ѣстъ бѣлый медвѣдь, закричал громким голосомъ; собаки пробудились, мы схватились было за оружіе, когда разглядѣли къ удивленію виновника и бросились ловить его.

Получилось нѣчто невозможное: собаки въ упряжи бросились за звѣремъ; провизія наша полетѣла въ сторону; кто-то еще выстрѣлилъ. И въ то время, как лукавая полярная лисица благополучно бѣжала отъ насъ нужно было приниматься за хорей и укрощать запутавшихся собак, чтобы онѣ не перегризлись между собою до смерти. Нечего и говорить, что сон сняло съ нас как рукою, и мы съ хохотом принялись за приведеніе въ порядок собачьей упряжи, которая больше всего пострадала.

Через час мы были уже снова въ пути, прощаясь с этим гостеприимнымъ мыскомъ, который остался памятнымъ намъ по этому комическому происшествію. Скоро намъ загородила дорогу ледяная рѣчка. Обрывистые высокіе берега были полны застывшею водою. В отдаленныя времена она протекала здѣсь по глубокому каменному ложу, просверливая и расщелачивая его каменные берега, и вдруг с перемѣной климата превратилась ледъ, из года в год образуя наледи, поднималась все выше къ этому берегу и текла уже к морю по ледяному ложу своему, размывая не каменный берег, а леъь, надолго заключенная въ эти ледяныя рамки. И что за красота были эти ледяные рамки! Громадные темно-синіе гроты, причудливые висячіе сталактиты, желтые берилловые наплывы. Тысячи красок при ярком солнцѣ, тысячи оттѣнковъ и самыя разнообразныя формы. И порой через этотъ ледяной потокъ, наполовину замерзшій отъ холода, перекинута воздушная, белая, какъ мраморъ, прикрытая пухлымъ снѣжкомъ, арка. Эта предательская арка можетъ грохнуть и утащить съ собой неосторожного путиника при первомъ его движеніи, можетъ обрушиться отъ звука выстрѣла, не только отъ тяжести человѣка.  Я было хотѣлъ заглянуть подъ отвѣсный берег этой ледяной застывшей рѣки; но и тутъ не было возможности приблизиться: во льду были расщелины, словно нарочно прикрытыя снѣжкомъ. Заглянуль въ эту расщелину и ужаснулся при одной мысли провалиться въ эти ледяных объятія и почувствовать, как холодъ сжимаетъ тѣло.

Перейти эту рѣчку даже въ замерзшемъ видѣ не было возможности: берега были обрывистые, спусковъ никакихъ, ледяныя арки были ненадежны, и мы принуждены были подняться высоко вверхъ по теченію, пройти нѣсколько версть, двигаясь вдоль берега, чтобы найти удобный спуск в эту рѣку. Нужно было скатываться на дно ея, и мы, уподобившись маленькимъ мальчикамъ, садились на снѣгъ и стремительно катались по нему. Такимъ же образомъ были спущены, только придерживаемыя веревками, наши тяжелыя санки. И вот мы на днѣ ледяной рѣки, въ какой-то ледяной траншеѣ. Снова идеть запрягане псовъ; снова составляется караванъ, и мы двигаемся теперь въ обратную сторону, гдѣ мы замѣтили подобный спуск только на противоположный берегъ.

Теперь мы двигаемся по дну ледяной рѣки. Солнца порою не видно; лишь сверху льется яркій свѣтъ, окрашивая голые берега, состоящіе изо льда, въ изумрудныя краски. Вотъ гротъ, в котором можно съ удобствомъ переночевать; вот арка, подъ которую страшно зайти, такъ как она можеть обрушиться отъ громкаго голоса. Из одного глубокаго грота съ зіяющими разсѣлинами мы выпугнули песца, который, казалось, не ожидал появленiя человка; въ другомъ нашли свѣжие слѣды ночевки бѣлаго медвѣдя, быть можеть, укрывавшагоса отъ непогоды. Всюду жизнь, даже там, гдѣ ея не ожидаешь!

Мы шли такъ цѣлыя версты по этой ледяной траншеѣ, пока снова встрѣтили возможность выбраться на свѣть. Тутъ намъ пришлось неиного поработать: пришлось дѣлать ступеньки, вырубая ихъ въ снѣry до самаго подъема, потомъ поднимать тяжесть съ санками, предварительно привязавъ къ нимъ накрѣпко веревки, затѣмъ вытаскивать псовъ, которые не смѣли двинуться по кручѣ. Проработав порядочно времени, так что потъ лилъ с лица, мы только часа через два выбрались изъ этой негостеприимной рѣчки.

Мысль, что такихъ препятствій будетъ множество, немного охладила насъ, но надежда нас еще не покинула.

Только поздно вечеромъ, уставшіе, дотащились мы до цѣли этого дневного путешествія — до залива Канкрина. Небольшой, въ видѣ мотни, неглубокій залив, обрывистые берега и скалы около, какой-то маленькій, темный островокъ съ темными отвѣсными камнями и въ самой глубѣ залива — ровный, чистый берег.

На этомъ берегу мы и рѣшили остановиться на первую ночь, обрадовавшись возможности благодаря выкинутому пловучему лѣсу погрѣться у огонька.

Этотъ лѣсь, — полугнилой, вынесенный когда-то въ море сибирскими рѣками, обглоданный уже льдомъ, просоленный водою, имѣющій вид каких-то головешекъ, иногда величиною въ цѣлые стволы, здѣсь, на этомъ голомъ, непріютномъ берегу, гдѣ нечего ожидать кромѣ льда и камня, — чистое благодѣяніе для человѣка. Какъ будто суровая природа сѣвера здѣсь пожалѣла на минуту человѣка. Только тот, кто живеть въ теплом климатѣ, кто не испыталъ, какъ сжимаютъ тѣло холод и сырость воздуха, только тотъ не пойметь нашей радости.

А обогрѣться нам было нужно: послѣ работы с тяжелыми санками насквозь промокли наши рубашки, чувствовалась сырость даже под теплой малицею, тѣло просило тепла, сухого воздуха. По тому, какъ садилось солнце, теперь красное; по тому, какъ потянуль с моря холодный вѣтерь, воздух с сыростью; по тому, как укладывались псы, ворча и поджимая хвосты, въ ямки, вырытыя въ снѣгу, нужно было ожидать холодной ночи.

И дѣйствительно, наступила холодная ночь, хотя свѣтлая как день, только съ скользящимъ теперь надъ самым горизонтомъ моря красными громадным солнцемъ. Я как сейчас вижу эту ночь: этот морозный въ видѣ легкой дымки воздухъ съ ледяными иглами, этот отливающій слабо розовымъ свѣтомъ незаходящаго солнца бѣлый снег, эти громадныя льдины, нагроможденныя у самаго берега, эти далекіе, как горы, торосы моря, это спящее царство природы сѣвера. И странно было видеть маленькую группу завернувшихся в оленьи шкуры людей, укладывающихся спать под санками, и нашихъ собакъ, свернувшихся теперь каждая въ вырытой снѣжной ямкѣ.

Я долго не спал в эту ночь, долго смотрѣлъ, о чем-то думал, глядя на эту странную картину, а солнце катилось и катилось надъ самымъ горизонтомъ моря, отбрасывая от себя громадный огненный столбъ словно больше и больше разгораясь. Кругом была мертвая тишина, которая такъ и холодила сердце.

Когда я заснуль въ эту ночь, я не помню теперь; но помню хорошо пробужденіе. Я не вѣрилъ глазамъ, какъ перемѣнилась вдругъ картина: кругом ничего но было видно, кромѣ заиндевѣвшихъ людей и собакъ, все было поглощено, окутано бѣлымъ густым туманом, который моряки говорять, что его можно "рѣзать ножом". Это былъ плотный туманъ, при которомъ наши псы казались бѣлыми медвѣдями, люди — какими-то колоссами, наши санки, огонь, на которомъ висѣлъ чайничекъ, чѣмъ-то громаднымъ, и казалось, мы висѣли гдѣ-то въ воздухѣ, если бы только о землѣ не говорили подъ нами камни и вытаявшая отъ костра нашего земля. Этотъ туманъ натянуло къ горам съ ближайшей полыньи, и мои проводники, немного обезкураженные этимъ явленіемъ, которое рѣшительно не позволяло намъ двинуться, увѣряли меня, что оно исчезнетъ при первомъ дуновеніи вѣтра.

Вѣтерь не заставилъ себя ждать: со стороны горъ потянуло обратное течение воздуха, и мы снова прозрѣли. Показалась сначала гора, потомъ смутно-смутно проглянулъ ближайшій берегъ съ темными скалами, потом въ воздухѣ проглянуло краснымъ туманнымъ пятнышком солнце, затѣмъ сталь очищаться далекій горизонтъ, какъ будто надъ нимъ поднималась какая полупрозрачная завѣca.

Скоро мы опять были въ пути, и нашъ караванъ вытянулся снова в сторону сѣвера, по направленію къ дальнему морю. Оно синѣло теперь своими испареніями, и это было единственное мѣсто на горизонтѣ, гдѣ остался этотъ туманъ и не хотѣлъ подняться выше. Но он виденъ был еще на этой холодной землѣ, которую он окутываль ночью: каждый выступъ скалы, каждый камешек, каждый предмет, не покрытый снѣгом, были покрыты тончайшей, прозрачной ледяной скорлупой, которая еще не поддалась теплым лучам сегодня смутно проглядывающего солнышка. Но особенно красива была растительность: мхи, эти маленькіе, миніатюрныя, вышины деревца сѣвера, были сдѣланными из серебра, тончайшей артистической работы. Вы иномъ мѣстѣ, подъ выступом, камня, цѣлое дерево, цѣлый лѣсокъ изъ матоваго серебра, съ толстыми, кривыми стволиками, с толстыми вѣтками, которыя нужно разглядывать, легли на самую землю. Казалось, не растительность, а тонкі кораллы изъ невѣдомыхъ глубинъ моря.

Въ полдень этой картины уже не было, и мы упорно шли все одном и том же направленіи, направляясь отъ сопки къ сопкѣ. Эти невысокія сопки были точками нашего маршрута: на каждой из них, на разстояніи нѣскольких верстъ, мы останавливались, чтобы дать передохнуть собакамъ; на этихъ сопкахъ отмѣчался по картѣ пройденный путь со всѣми его достопримѣчательностями; съ этихъ сопок мы намѣчали дальнѣйшій маршрутъ, прокладывая кратчайшее направленіе и избѣгая неровностей почвы. Целый день тащились мы по этому волнистому, низменному, сравнительно съ горами, берегу; молчаливыя бѣлые горы смотрѣли на насъ, а съ другой стороны лежало ледяное море.

Это был замѣчательно однообразный день; собаки ровно бѣжали, потряхивая своими хвостами и острыми ушами, мы шли за ними ровным шагомъ съ видомъ уже втянувшихся въ путешествіе людей; часто подолгу — ни слова разговора, однѣ думы, неизвѣстно о чемъ. Но зато сегодня мы сильно подвинулись, и это было единственнымъ утѣшеніемъ среди однообразія дороги. Мы уже думали, что сегодня достигнем до берега ближайшаго залива, какъ вдругъ, подъ вечеръ, случилась неожиданная и продолжительная остановка.

Сь невысокой сопки мы неожиданно увидали стадо оленей. Они мирно паслись въ лощинѣ, даже не подозрѣвая присутствія злого человѣка. Но намъ достаточно было только взглянуть на нихъ, чтобы загорѣлось в груди охотничье сердце. Тѣмъ болѣе это было кстати: намъ представлялся случай покормить собакъ, которым мы предоставляли самим заботиться о собственномъ пропитаніи, ловя пеструшек, а равно случай сдѣлать запасъ свѣжаго мяса и для себя, разложивши его потом въ разныхъ мѣстахъ на случай обратнаго голоднаго похода.

Спрятать собакъ подъ сопкою, привязать ихъ покрѣпче къ санкам было дѣломъ нѣсколькихъ минуть; изъ чехловъ вытянуты были ружья, и мы, составивши планъ охоты, втроем отправились къ лощинѣ, въ которой паслись олени.

Но до них оказалось не такъ близко, как думали: пришлось подниматься на порядочную террасу, за ней оказалась другая, еще выше, с глубокою долиною, и только у подошвы горы мы, наконец, достигли той лощины, казавшейся незначительною, въ которой, издали, какъ комары, двигались рогатые олени. Лощина оказалась порядочною, глубокою котловиною, и кругомъ ея съ нашей стороны стояли настоящія зубчатыя, съ розсыпями, горы.

Одну розсыпь, особенно неровную, зубчатую, мы выбрали теперь, чтобы заглянуть въ эту долину. Смѣло, не остерегаясь, поднимаемся къ ней; заходим въ какія-то ворота розсыпи, как вдругъ мои проводники падають на мѣстѣ. Я тоже присѣдаю; по любопытство сильно меня: гляжу вперед и ясно вижу саженях в десяти рогатую голову оленя. Онъ смотрятъ на насъ, застывъ, и я ясно вижу его красивые рога и лобъ; но это было только одно мгновение: олень быстро вскакивает и убѣгает, прежде чѣмъ навели на него стволъ ружья.

Мы думаем уже, что все кончено, что олень перепугаетъ мирно пасущееся стадо; но, должно быть, здѣсь олени не знаютъ еще врага въ человѣкѣ. Мы засматриваемъ въ котловину и не вѣримъ глазам. Стадо, какъ ни въ чемъ не бывало, мирно пасется, и даже тотъ красивый самецъ, который только что видѣлъ насъ ясным образомъ, только оглядывается по направленію къ намъ и поднимает свою морду. Должно быть, он не разсмотрѣлъ насъ съ просонья и теперь нюхаетъ воздухъ в надеждѣ, что онъ ему скажет, какія видѣлъ онъ чудовища, и было ли это наяву, или во снѣ.

В котловинѣ бродило, роясь въ снѣгу и откапывая копытами мохѣ, семь оленей. Сѣрыя стройныя животныя, украшенныя рогами, съ бѣлыми подпалинами были очень живописны; так и хотѣлось нанести ихъ на желатинъ, но фотографическій аппарать забытъ, и ими только любуешься, схватывая ихъ движенія, осанку.

Но они далеко отъ насъ — въ разстояніи сажень 80; подойти ближи нѣть возможности, и самоѣды, понюхавъ табаку, который словно придаеть им больше соображенія и вѣрности, держать совѣтъ открыть пальбу на этом разстояніи и начинають распредѣлять оленей. Мне достается рогатый самець. Я обязательно долженъ выбить его первым выстрѣломъ. Он палъ потому на долю мою, что у меня болѣе лучшій сильный штуцеръ. Я чувствую вполнѣ свою тяжелую отвѣтственность, потому что, если и отпущу его, онъ несомнѣнно, какъ вожакъ, уведетъ свое стадо. Поэтому я не тороплюсь и, тоже нюхая табак, нарочно оттягиваю минуту, наслаждаясь предстоящим встрѣломъ. Мы отдохнули уже: руки не трясутся ни отъ усталости ни отъ волненiя; нюхаем еще и еще табаку и подтягиваемся окончательно к камнямъ, кладемъ винтовки на нихъ, какъ это дѣлають на войнѣ, и выцѣливаемъ намѣченныхъ оленей.

Раздается почти одновременно три выстрѣла, и два оленя падаютъ, красиво подбросившись вверхъ, а третій только зашатался на мѣстѣ. Вожакъ убитъ! Стадо всполошено, но не знаетъ, куда броситься, сразу лишившись коновода. Раненый олень ложится на снѣгъ и этим словно успокоиваетъ остальныхъ, которые не придають уже случившемуся значения. Но мѣшкать некогда: гремятъ еще три выстрѣла, пули ударяются подальше въ снѣгъ, поднимаютъ пыль съ него, олени отскакиваютъ отъ нихъ, один натыкается на бьющагося оленя и шарахается в сторону, а другіе отбѣгаютъ и смотрятъ на товарищей, не зная, почему они лежатъ недвижимы. Гремятъ еще три выстрѣла; теперь олени догадываются о непріятелѣ и, заломивши рога на спину, уносятся сильными прыжками в ropy.

Но любопитство сильнѣе ихъ: они останавливаются на одном далеком пригоркѣ и оглядываются назадъ; но послѣдніе три выстрѣла, пули которыхъ падають около нихъ, окончательно ихъ гонятъ въ далекiя горы. Но замѣтно, что одинъ значительно отстаетъ отъ своихъ товарищей: онъ несомнѣнно раненъ. Но довольно и тѣхъ, которые положены вѣрными выстрѣлами, и мы бѣжим туда, въ котловину, и добиваемъ раненыхъ выстрѣломъ въ упоръ. И олени, еще за минуту грозивщiе намъ рогами своими, старающіеся подняться и убѣжать при видѣ непріятелей, ложатся окончательно и бьють только ногами.

Самая щедрая понюшка табаку довольныхъ охотниковъ; начинается свѣжеваніе, и охотники припадаютъ и пьютъ свѣжую кровь, которая, как разгорячающее вино, разливается пріятно по тѣлу.

Нечего и говорить, что эта котловина сдѣлалась нашей второй ночевкой. Но это былъ не скромный ужинъ съ сухарями, запиваемый горячей водой, а настоящее пиршество. Въ эту ночь я уже не сидѣлъ съ раскрытыми глазами, прислушиваясь къ мертвому молчанию природы сѣвера, а спалъ вмѣстѣ съ проводниками такъ крѣпко, что на храпъ, должно быть, отдавался въ этихъ ущельяхъ.

Вѣроятно, благодаря этому крѣпкому сну мы и не слыхали, какъ у насъ исчезла цѣлая шкура оленя, которую мы повѣсили просушивать на холодный воздухъ. Это исчезновеніе нами было замѣчено только утром, и мы только поглядывали въ недоумѣніи. Всегда догадливый Андрей Тайбарей сейчас же заключилъ, что это напроказилъ ошкуй. Но слѣдовъ бѣлаго медведя не было въ окружности, и это было невѣроятно уже потому, что собаки вели себя ночью совершенно смирно. Подозрѣніе уже пало на собакъ, но другой проводникъ клялся, что сытыя собаки не пошевелили бы голой шкуры убитаго оленя, и Андрей Тайбарей началъ уже оглядываться кругомъ съ каким-то испуганным на лицѣ выраженіемъ, что означало, что он не прочь даже заподозрѣть въ этомъ нечистыхъ духовъ, по его мнѣнію обитающихъ туть, какъ рѣшено было прослѣдить слѣдъ исчезнувшей шкуры оленя по направленію къ ближайшей скалѣ, которая единственно была подозрительнымъ мѣстом на вашей стоянкѣ.

Отправляемся туда и, дѣйствительно, еще не доходя, находим явные слѣды пропавшей шкуры. Оказывается, утащили лукавые песцы и, вѣроятно, не надѣясь дотащить ее благополучным образом до первых своихъ норъ, еще дорогою начали ее пощипывать, почему пустили шерсть по всей тундрѣ. Мы нашли эту злополучную шкуру въ розсыпи камней, но уже в такомъ несчастномъ видѣ, что она никуда не годилась.

Туть же обнаружились и виновники этой шутки. Они даже, казалось, возмущены были нашим появленіемъ съ обыскомъ и так усердно лаяли на насъ, так взывали своимъ хриплымъ, лисинымъ голоскомъ съ высокихъ камней ближайшей скалы и розсыпи, что наши псы не преминули ими заняться самым внимательнымъ образомъ, и они поплатились бы за храбрость шкурками, если бы только не догадались тут же скрыться поскорѣе.

III.

Мы оставили эту ночевку и двинулись далѣе въ дорогу.

Сегодня былъ на диво тихій, ясный безоблачный день; солнце сіяло самым ослѣпительнымъ образомъ, отражаясь тысячами огней въ крупных кристаллахъ снѣговъ, и нашъ караванъ представлять красивое зрелище среди этой бѣлой молчаливой природы. Въ природѣ было как-то пустынно, словно все вымерло подъ холодомъ дня. Сіяющее солнце, чистый, блѣдно-сѣрый небосклонъ, бѣлый снѣгъ, сіяющій повсюду, и облитыя этимъ свѣтомъ, сегодня замѣчательно ясно видимыя, бѣлыя горы. Вмѣсто воздуха — как будто прозрачное стекло, сквозь которое вы ясно видите самыя малѣйшія неровности за цѣлыя версты. И во всей этой картинѣ только одна новая краска — томная полоса далекаго моря, надъ которым чуть-чуть видны испаренія, которыя колеблются и волнуются подобно тому, какъ это часто видим мы лѣтомъ на горизонтѣ. И вмѣстѣ с прозрачнымъ воздухомъ, который приближаеть все, все близкое стало далеким: до ближайшей сопки не дотянуться и въ часъ, до ближайшей горы, кажется, цѣлый день разстоянія; даже ближайшие камни, скалы, неровности словно стали гораздо дальше. И казалось, двигаемся, но что-то удерживаетъ насъ; идемъ, по шаги наши сокращаются как-то незаметно.

Скоро мы двигаемся, какъ какіе автоматы. Какая-то сонливость напала на насъ, какъ будто кто невидимой, но сильной рукой снял вдруг съ насъ всякое оживленіе. Такъ и хотѣлось уткнуться въ бѣлый снѣгъ и надолго-надолго забыться! И дѣйствительно, мы не выдержали: еще не наступилъ полдень, какъ мы присѣли подъ одной сопкой отдохнуть немного, и какъ сѣли, молча, так и забылись.

Помню, я проснулся первый от холода, который пробирался подъ теплую малицу и началъ было уже холодить ноги. Смотрю — словно всѣ очарованы сномъ: гдѣ кто сидѣлъ, тотъ тамъ и растянулся на брюхѣ, ноги раскиданы, голова уткнута въ снѣгъ; собаки въ самыхъ необыкновенныхъ позахъ, вытянуты въ своихъ запряжкахъ, сбившіяся въ кучу. Но я видѣлъ какъ во снѣ эту картину, потому что что-то неудержимо меня тянуло на этотъ бѣлый снѣгъ.

Когда мы, наконецъ, проснулись отъ этого невольнаго сна, то даже были удивлены, что солнышко, будучи сзади насъ, теперь очутилось неожиданно спереди. Мы, какъ испуганные, вскочили и бросились въ путь, чтобы сдѣлать сегодня хоть тридцать версть.

И дѣйствительно, теперь мы не шли, а бѣжали, подбадривая псовѣ и даже наускивая ихъ, какъ будто на видимаго недалеко звѣря. Тогда собаки бросались впередъ, забывши о тяжести санокъ, и нашъ каравань съ полверсты и болѣе бѣжаль на рысяхъ, замѣтно сокращая разстояніе. К вечеру это сдѣлалось даже необходимымъ, потому что по землѣ сталъ разстилаться замѣтно такой холодокъ, который не даваль намъ передохнуть и пяти-десяти минутъ.

"Впередъ! впередъ!" кричали самоѣды, какъ-то поеживаясь; собаки дружно отвѣчали лаемъ, и мы бѣгомъ неслись въ сторону сѣвера, гдѣ уже ясно были видны береговыя очертанія залива Чекина.

Ближайшій мысокъ къ морю былъ цѣлью сегодняшняго путешествія, до которой мы уже отчаивались достичь, какъ вдругъ онъ оказался близко. Поднимаемся на одну возвышенность, и залив Чекина под нашими ногами. "Ура! ура!" — и мы, даже не разглядывая его, бросаемся вперед и через час уже на берегу залива.

Но прежде чѣмъ мы успѣли обозрѣть эту новую снѣжную равнину, она закуталась в дымку испареній, которая всегда бываетъ въ полярных странахъ послѣ яснаго солнечнаго дня въ видѣ тонкого иглистого тумана. Но мы не столько заботились о том, чтобы разсмотрѣть залив, оріентироваться, сколько о топливѣ, которое нам было сегодня особенно необходимо. Предстояла лютая морозная ночь; тѣло сжималось от холода даже теперь, во время движенія, и нужно было позаботиться хотя о маломъ количествѣ топлива. Но его словно нарочно не было, и нужно было спуститься к морю на версты разстоянія, чтобы найти какой-то высунувшійся из-подъ толщи сугроба корень. Оказалось — мерзлое дерево, соленое, и пришлось немало поработать надѣ нимъ въ потѣ лица, чтобы добыть живительный огонь.

Не знаю, спали ли мы на этой ночевкѣ у залива Чекина, или нѣтъ, потому что я болѣе помню себя бодрствующимъ у костра, подкладывающимъ дрова, ковыряющим дерево мерзлымъ желѣзомъ или просто носящимся вдоль берега, чтобы согрѣться немного движеніями, чѣмъ спящимъ спокойно. Было около 28° холода; вдобавокъ съ ближайщей полыньи тянуло страшной сыростью.

Еще задолго до восхода солнца мы сидѣли уже всѣ у костра, вздрагивая отъ холода, и даже спирть и тотъ, казалось, не дѣйствоваль на насъ, потерявши сегодня свою силу. Это было что-то холодное, тягучее, рѣжущее горло, но не согрѣвающее внутренности, какъ будто он стали тоже ледяными.

Огонь тоже, казалось, потерял свою силу и теплоту; и мы смѣло дѣлали самые отчаянные эксперименты надъ нашимъ маленькимъ огонькомъ дом, то прямо становясь на него и обнимая его подами малицы, то прямо втискивая руки въ него, чтобы согрѣть хоть однѣ ладони, то протягивая къ нему зазябшія ноги, раздѣвая ихъ предварительно, безъ опасенія даже обжечь тѣло. И руки и ноги только дымились въ бѣломъ пламени, какъ дымится сырое полѣно.

Помогло благодѣтельное солнышко, когда оно поднялось снова надъ горизонтомъ моря и снова засіяло скользящими теплыми лучами.

Наскоро набросавъ контуръ залива Чекина съ ближайшей скалы, мы были уже снова въ пути, потому что только путь представлялся намъ спасеніемъ отъ сырости и холода. Не успѣли мы перевалить неширокій залив и подняться на противоположный горный берегъ, какъ ночевка эта, трудная и зябкая, была уже забыта.

Когда мы поднялись туда, намъ представилась ясная картина залива. Узкій съ моря, онъ, какъ озеро, привольно раскинувшись въ своихъ берегахъ и разлившись въ бухточки, заливчики, вдавался далеко в волнистую мѣстность. Эта ровная ледяная площадь среди темныхъ скалъ обрывистаго берега и окружавшихъ его горъ представляла оригинальную картину, и громадные торосы моря, занесенные и застывшіе теперь на его поверхности, казались как бы кораблями изо льда.

Хогѣлось изслѣдовать его самую глубину, которая терялась изъ вида и не была означена на картѣ; по нужно было торопиться впередь, — въ тѣ неизвѣстныя страны, даже контуры которыхъ не отмѣчены топографом.

Когда мы были на высшей точкѣ подъема, раздѣляющаго эту неизвѣстную страну от мыса Чекина, я нарочно остановилъ нашъ караванъ, чтобы сходить на ближайшую скалу, осмотрѣться внимательнѣе и взглянуть туда, куда мы направлялись.

Быть такой же, какъ наканунѣ, ясный, тихій солнечный день, снѣга горѣли миллиардами искорокъ подъ лучами поднявшагося солнышка, и я разсчитывалъ заглянуть далеко-далеко въ эту страну неизвѣстности, но ошибся.

С высоты горы передо мной, какъ будто въ туманѣ, лежали какія-то темныя, неясныя очертанія берега, какой-то далеко-далеко выдающійся мысъ, который казался островомъ, какія-то высокія, съ снежняя шапками, горы, казавшіяся тоже какъ будто плавающими на морѣ островами, и безконечная ледяная поверхность не то широкихъ, заливовъ, вдающихся въ материкъ, не то самого моря. Опредѣлить разстояніе было рѣшительно невозможно ни инструментомъ, ни глазомъ, и ясно синѣло одно только открытое море. Казалось, мы двигались не на сѣверь, а на югъ, и приближались съ каждым днемъ къ южному теплому, вѣчно открытому морю. И это море такъ влекло меня, что я не утерпѣлъ, побѣжаль подѣлиться радостью, говоря, что мы дня через два будем у открытаго моря.

Весь этотъ день, тихонько двигаясь за санками, я раздумывали объ этом странномъ явленіи открытаго зимою сѣвернаго моря. Несомнѣнно, это была не случайная полынья, а открытая вода Карскаго моря, свободнаго зимою въ сѣверной части своей, и какъ-то невольно вѣрилось въ свободный зимою ото льдовъ Ледовитый океань, только скованный пловучими льдами на самой сѣверной точкѣ. Къ этому времени льды не могли еще сковать его окончательно: подтапливаемый южными теченіями, волнуемый высокими волнами, онъ при первомъ дуновеніи вѣтра разбивалъ ледяныя оковы. Онъ боролся еще съ наступившимъ холодомъ, беспрерывныя зимнія бури помогали ему въ этомъ, и только медленно-медленно уступать онъ холоду, который наращаль ледъ, подвигая его не съ сѣвера, а съ юга, съ тѣхъ защищенныхъ отъ вѣтровъ и бурь мѣстъ, гдѣ не могла разгуляться могучая волна океана, гдѣ не могла сокрушить его воздушная стихія.

В то время какъ я мечтал о возможности въ апрѣлѣ сноситься сѣвернымъ морскимъ путемъ съ берегами Сибири, мои проводники вслух, какъ дѣти, мечтали пробраться к этому морю на зимовку слѣдующей зимой, чтобы вдоволь насладиться тамъ охотою, которая уже обѣднѣла на старомъ ихъ мѣстѣ. Это море, открытое зимою, для нихъ было какою-то обѣтованною землею, куда они рвались теперь всѣми силами своей охотничьей страсти.

В этих мечтахъ, довольно успѣшно подвигаясь по склону къ сѣверу, мы незамѣтно перевалили высокій мысокъ, одолѣли порядочное разстояніе и достигли слѣдующаго залива. Это былъ залив Незнаемый, означенный штрихами на картѣ, и намъ первым доставалось на деле узнать его и нанести на карту.

Вы даже не можете представить себѣ того чувства гордости, съ какимъ мы передвигали к нему ноги. Я даже не утерпѣлъ — ушелъ вперед, чтобы одному насладиться чувством открытия, вступивши первымъ на его берегъ.

Я вижу уже его отсвѣчивающимъ подъ блескомъ солнца, обрисовался темный обрывъ его противоположнаго берега, вотъ и послѣдняя скала, съ которой откроется картина этого неизвѣстнаго залива. "Вотъ онъ!" — и я заглядываю въ эту неизвѣстность, быть можеть, первый изъ человѣчества, и чувствую, что вся моя радость, волненіе остались вдруг позади. Передо мной был самый обыкновенный холодный, ледяной заливъ, какъ рука, протянувшійся отъ моря. За нимъ видѣлись сіяющія сопки; по левую руку стояли бѣлыя, тоже блестящія горы, у самаго мыска было два маленькихъ островка, вѣроятно отмытая теченіемъ пара скалъ, — вот и всѣ примѣчательности этого невѣдомаго залива.

Через минуту насъ занялъ уже не заливъ, а пара рогатыхъ оленей, мирно пасущихся на противоположномъ берегу, за которыми тотчасъ же отправились охотники, даже позабывъ торжественную минуту.

Но я был полонъ еще какихъ-то новыхъ ощущеній и, предоставивъ имъ охотиться, съ любопытствомъ двинулся вдоль берега, чтобы, поднявшись на возвышенность, заняться съемкой. Эта съемка предсталялась для меня заманчивой — нанести неизвѣстный заливъ въ первый paзъ нa карту.

Пройдя версты три по берегу и отмѣчая его неровности, дѣлая засѣчки, я открыл еще маленькій залив въ видѣ бухточки, которымъ раздѣлялся этот залив в самой дальней своей части. Несомнѣнно, эта часть залива была бы прекрасною якорною стоянкою на случай, если льды когда загонять сюда судно. Три высокія горы словно нарочно защищали ее отъ горнаго вѣтра, а со стороны моря другая возвышеность совсѣмъ прятала ее от вѣтра и с другого румба.

Занятый сьемкою, я не замѣтилъ, какъ мои проводники угнали нечаянно оленей, даже не встрѣлить по нимъ изъ своихъ штуцеровъ. Такой неудачей нас встрѣтилъ этотъ Незнаемый залив, теперь уже знаемый и нанесенный на карту!

Но все же заливъ этотъ оказался гостеприимнымъ: у самаго восточнаго его выхода в море мы нашли маленькую, уютную бухту съ свѣжею водою и такою массою выброшеннаго морем лѣса, что без труда развели прекрасный костеръ, согрѣли тут чай и сварили себѣ пищу. Здѣсь же мы припрятали часть своей провизіи, чтобы воспользоваться ею на обратном пути. Мы спрятали ее въ камни въ полной надеждѣ, что песцы не выроють ее оттуда, а бѣлый медвѣдь не скоро найдеть ее тутъ.

После этого мы, полные всевозможныхъ надеждъ на открытия, двнулись вглубь этого новаго пролива, чтобы обслѣдовать его уже подробно. Нужно было осмотрѣть его обрывистые берега въ надеждѣ найти тамъ разныя горныя породы и руды, познакомиться съ геологическимъ строеніемъ этой части острова, нужно было обслѣдовать самую глубину его, закрытую оть взоров со стороны моря, подняться къ невысокому водораздѣлу, чтобы узнать, что находится тамъ, въ самой внутренней части острова. Но болѣе всего насъ занимал одниъ вопрос: куда могло дѣваться паровое судно, оставленное здѣсь года два назадъ норвежцами, которые зашли въ этотъ залив, по ошибкѣ, принять его за Маточкинъ Шаръ, со стороны Карскаго моря, и там застряли?

Мои проводники сами слышали это отъ спасшейся команды, которая прослѣдовала потомъ на шлюпкахъ Маточкинымъ Шаром и говорила, какъ ихъ затерло въ этомъ заливѣ льдомъ, и как они, укрѣпевши суднo, — небольшой промысловый пароходъ, на всѣ якоря, покинули его с надеждою, что оно тамъ спасется. Въ то время, когда я сомнѣвался въ цѣлости судна, мои проводники были увѣрены въ томъ, что оно сохранилось цѣлымъ, и связывали съ нимъ столько несбыточныхъ, наивныхъ надеждъ, какъ будто это были дѣти. Они уже мечтали, как найдуть его замороженнымъ льдомъ, занесеннымъ снѣгомъ съ тостыми обмезршими мачтами и такою же трубою, подобно тѣмъ судамъ, какія рисуются на иллюстраціяхъ въ полярномъ морѣ; мечтали, какъ овладѣютъ имъ, переселятся сюда и будутъ дожидаться открытой воды, чтобы вывести его въ чистыя воды; они уже строили сотни разных предположеній, какъ они устроятъ крейсерство и промыслы, прогоня от этих береговъ тѣхъ же норвежцевъ. И слушая ихъ, хотѣлось невольно вѣрить имъ, хотѣлось, чтобы они в самомъ дѣлѣ нашли хоть обломки судна.

Можете вообразить, с какимъ они теперь нетерпѣніемъ двигались и осматривали каждую скалу залива; съ какимъ нетерпѣніемъ вглядывались въ неровности льда, чтобы подъ ними угадать закрытое снѣгами судно! Но парохода норвежскаго не было: залив отличался замѣчательно ровнымъ льдомъ, мѣстами занесеннымъ снѣгомъ, и даже голые берега и тѣ не носили слѣдовъ какого-нибудь недавняго кораблекрушенiя, на них не было ровно ничего, кромѣ выброшеннаго моремъ гнилого лѣса. Вдруг уже в глубинѣ залива обрисовалась цѣлая остроконечная гора изо льда, которая замѣчательно, до иллюзіи напоминала накрепившееся, сѣвше на мель судно.

"Ура! ура! Это оно!" — такъ и рванулись къ нему за версту самоѣды; собаки, вѣроятно, почувствовавъ въ голосахъ ихъ приближенiе какого-то особенного звѣря, тоже рванулись было изо всѣхъ силь и понесли наши санки, но пришлось сдержать ихъ порывъ; приблизились, — и вмѣсто обледянѣлаго судна мы нашли просто ледяную, глетчерную гору. Одиноко стояла она посреди залива, вѣроятно занесенная сюда теченiемъ и севшая на мель, немного накренившись. Красная ледяная гора какъ бы плакала, обливаясь по всѣмъ сторонамъ и плоскостямъ, подъ влiянiемъ теплыхъ лучей, сочными каплями, которыя сбѣгали съ нея по глубоким прорытымъ морщинамъ, какъ будто по лицу старой женщины.

Самоѣды очень были этимъ разочарованы; но я долго не спускал съ нея глазъ, какъ будто встрѣтивъ въ первый раз на этомъ берегу существо. Эта ледяная гора, выставившаяся на семь сажень вышины надъ поверхностью и на десятки саженъ сокрытая внизу подо льдом и водою этого залива, дѣйствительно представлялась как живое существо подъ лучами солнца. И я видѣлъ, какъ она таяла вся, какъ разрушалась отъ времени; я любовался этими многочисленными морщинами ея, по которымъ сбѣгали свѣтлыя капли; я всматривался въ отливы ея, аквамариновые изломы, любовался ея красками. Какая чудная акварель, если бы я былъ художникомъ; какая чудная картина, если бы перенести на полотно кистью талантливаго художника! Но — увы! — меня не было ни мастерства, ни этой кисти, а былъ только желатинъ, на который я и увѣковѣчилъ ее, какъ ледяной памятникъ этой пустыни.

Нечего и говорить, что мы долго осматривали въ этомъ заливѣ плоскій берегъ; но нигдѣ не было и малѣйшихъ слѣдовъ крушенiя, и нужно было предположить одно, что судно срѣзано льдом, или ушло ко дну этого молчаливаго залива, или было вынесено вмѣстѣ со льдинами въ Карское море. Не одно судно, попавшее в льды, носится тамъ на просторѣ пловучихъ льдовъ, выдвинутое ими на толстую льдину. Самоѣды даже видали такія бродячія суда, о которыхъ у нихъ существують свои легенды.

Но, осматривая береговыя обнаженія, вмѣсто судна я случайно наткнулся на свинцовый блескъ, который без словъ говорить, какъ богать этот островъ рудами, представя себя сокровище, для котораго нужно ещё ожидать цѣлые вѣка, чтобы имъ воспользовался человѣкъ въ свою пользу.

Этихъ рудъ на Новой Землѣ достаточно вмѣстѣ съ мѣднымъ коледаномъ, каменнымъ углемъ, даже золотом; вы ихъ найдете повсюду на этом островѣ, осматривая береговыя скалы, по которымъ вы читаете исторію острова, по которым вы видите безъ труда, какъ эта земля образовывалась, поднималась.

Эти руды, такъ легко находимыя благодаря береговым обнаженіямъ, благодаря поверхности острова, не покрытой еще ни землею ни растительностью, дѣлаютъ этотъ островъ давно уже каким-то сказочнымъ; не даромъ стремились сюда въ старое время наши моряки, отправлявшіеся въ поиски сокровищь сѣвера, и погибали здѣсь, встрѣтив на дѣлѣ страшную полярную ночь сь бурями, пургами и холодом, которыя охлаждаетъ самые горячiе и страстные порывы.

Набравши обширную коллекцію на этихъ естественныхъ обнаженіяхъ, зарисовавши мѣсторожденія, характерныя толщи этого залива, выдвинутыя къ береговымъ скалам, мы направились въ самую глубь залива, который, казалось, переливался в сторону Ледовитого океана, Дѣйствительно, водораздѣлъ былъ очень низкій, и когда-то, во время поднятія Новой Земли надъ горизонтомъ морей, здѣсь несомнѣно былъ проливъ, отъ котораго даже остались видимыя террасы.

Смотря же съ Карскаго моря, очень легко было принять этотъ залив за проливъ, почему, вѣроятно, въ старое время и было мнѣніе нашихъ моряковъ, что Новая Земля состоить изъ трехъ островов, раздѣляемыхъ двумя, недалеко отстоящими другъ отъ друга, проливами, изъ которыхъ одинъ немного сѣвернѣе Маточкина Шара.

Когда мы поднялись на перевалъ, на хребетъ этого острова, замѣтно понижающійся къ сѣверу, мы нашли невысокую долину, съ перевала которой хорошо были видны синѣющіе туманы Ледовитого океана по ту сторону острова, видимые даже простымъ глазомъ.

По ту и другую сторону внутренности Новой Земли стояли остроконечныя бѣлыя горы, показывая своими вершинами тотъ хребетъ, который здѣсь уже значительно опустился.

Въ этихъ обслѣдованіяхъ мы проблуждали всю ночь, тихую, ясную и сегодня неособенно холодную, которая такъ и попахивала теплом, притягиваемымъ съ Ледовитого океана. Казалось, гдѣ-то недалеко была весна, дыханiе которой уже доносилось до этого острова, упорно сдерживаемое холодомъ, который стоялъ еще надъ этою снѣжною, суровою страною. Но сегодня холодъ уступилъ этому дыханию, и оно сладко вливалось въ грудь, приподнимало какъ-то настроеніе, такъ что самоѣды говорили: "Весной пахнеть сегодня! Восна приближается. Чу, какъ завыл бѣлый песець, сзывая самокъ!" Дѣйствительно, въ горахъ, гдѣ-то въ розсыпях камней, нѣтъ-нѣтъ и раздается голос полярной лисчки, хриплый, но достаточно звонкій, чтобы быть слышнымъ въ этой нѣмой пустынѣ за цѣлые версты. И какъ чутко отзывался этотъ любовный призыв среди мертвой, неподвижной природы!

Всю ночь выли песцы въ ближайшей террасѣ берега, и наши псы только вздыхали, прислушиваясь къ нимъ, вѣроятно жалѣя, что они на привязи и устали съ дороги. Бедняги не ѣли уже круглыя сутки и теперь терпеливо выносили эту временную голодовку, повидимому, къ этому давно привыкши.

Окончание — По берегу Карского моря II.