По берегу Карского моря II

Когда мы проснулись на другой день, то замѣтили, что весна уже коснулась этого острова. Сегодня была сильная оттепель, снѣг сталъ рыхлымъ, липкимъ, мягкимъ на ошупь, и еще ярче блестѣлъ своими кристаллами. И странное явленіе, которое мыслимо, кажется, только въ полярных странахъ, которыя знаютъ рѣзкія перемѣны: воздухъ был насыщенъ влагою, скалы быстро темнѣли, на равнинахъ въ одну ночь проглянули темныя проталины, отъ нихъ поднимался парокъ, какъ бы земля только-что вздохнула отъ зимней спячки, и гдѣ-то на камнях пѣлъ уже снѣжный жаворонокъ, словно чудомъ какимъ прилетевшій въ одну ночь на эту землю.

"Весна подкралась! Тепло пришло!" — говорили мои проводники, и я замѣтиль, что они не особенно рады были этому и съ грустью смотрѣли на море. "Это вѣроятно только оттепель", — говорю я. Но опытые, бывалые самоѣды были другого мнѣнія: "А пуночки? Нѣтъ, разъ пуночка прилетѣла, значитъ, не жди холодной погоды". И вдобавокъ высказали мнѣ столько разныхъ примѣтъ и доводовъ, что я задумался о томъ, какъ мы будемъ дальше продолжать свою экскурсію въ область неизвѣстныхъ стран и моря.

Окончание. Начало — По берегу Карского моря

Но самоѣды, напугавъ меня, тутъ же стали утѣшать слѣдующими словами: "Ну, да не бойся, не пропадемъ! Пойдемъ вперед! Тепло даже на руку нам: можно звѣря добыть на морѣ; только бы вотъ рѣчки не разошлись. Теперь еще апрѣль, въ маѣ бываютъ еще порядочные морозы. Только вотъ трудно развѣ будеть собачкамъ!"

И дѣйствительно, только что мы тронулись далѣе въ путь, какъ это затрудненіе для наших друзей сказалось ясно. Санки словно въ два раза стали тяжелѣе обыкновеннаго; лапки собак вязли; ремни намокли и вытягивались; на тощій желудок, всякое лишнее затрудненіе, всякая горка сказывались тяжело; собаки ложились порой, потявкивая отъ голода, а иногда вдругъ набрасывались друг на друга в упряжкѣ и грызлись самымъ отчаяннымъ образомъ, какъ будто сваливая тяжесть друг на друга. Проводники пускали въ ходъ долгіе хореи; собаки визжали отъ боли, и лямки снова вытягивались, но не надолго.

"Къ морю надо поворачивать, — говорили самоѣды: — нужно накормить собакъ!" И мы поворотили къ морю вмѣсто того, чтобы двигаться къ сѣверу, и собаки словно поняли это направленіе и побѣжали бойко. Труднѣе собак, было намъ: мокрый снѣгъ уходилъ подъ ногами и приставалъ, смачивалъ пимы, мѣстами неровности земли давали себя больно чувствовать, но мы шли молча, стараясь ступать по слѣду друг друга. Но въ то время как мои проводники прекрасно попадали въ слѣдъ друг другу, я никакъ не могъ этого сдѣлать, потому что шаги мои были прямѣе самоѣдскихъ. Это были какъ бы слѣды гусей, переваливающихся на ходу, благодаря кривизнѣ ихъ ногъ отъ постояннаго сидѣнья. Казалось — ничтожное обстоятельство, но рѣзко отличающее отъ другого шага.

Такъ, идя за санками, понукая порою собакъ, шагая, мы прошли до десятка верстъ, прежде чѣмъ выбрались на берегъ моря. Помню, мы такъ и опустились тутъ отъ изнеможенія послѣ этого ничтожнаго по разстоянію перехода. Но тепло сказывалось и на насъ; въ теплой одеждѣ ощущалась лишняя тяжесть, на ногах было уже мокро, въ членах чувствовалось какое-то изнеможеніе, и мы долго лежали неподвижно на самомъ обрывѣ берега, который даже не радовалъ насъ близостью открытой полыньи. Какъ-то невольно приходила мысль, еще не сказанная, о возвращеніи назадъ, хотя она отдавалась болью въ сердцѣ. Но не хотѣлось отдаться ей окончательно, ее таили мы, хотя она готова был уже сорваться.

Во время этого отдыха Андрей Тайбарей вынимаетъ изъ-за пазухи своей зрительную трубку.

— Что такое? — спрашиваю я его, смутно отзываясь на его движенiе.

— Собаки что-то внюхиваются въ сторону полыньи: должно-быть, звѣря слышатъ.

И в то время, когда он не хотя протираетъ трубку, лѣниво налаживаетъ съ истинной самоѣдскою неспѣшностью, я снова погружаюсь дремоту. Пригрѣвшее солнце, ослѣпительное сегодня, словно давитъ къ земле, тѣло ослабѣваетъ отъ тепла и усталости, и кажется, — будь тутъ самъ бѣлый медвѣдь, я бы не шевельнулъ рукою.

Не помню, сколько такъ я спалъ, какъ вдругъ былъ разбуженъ какими-то странными разговорами:

— Басурманка-то вѣдъ убежалъ!

— Что ты? Давно ли? — отвѣчаль другой голосъ.

— Слышишь, лаетъ?

Второй голосъ шопотомъ, но съ замираніемъ голоса отвѣчает: "Лаетъ!"

— Бѣжим?

— Бѣжим!

— Только тихонько, чтобы онъ не проснулся: не отпуститъ.

И я слышу ясно сквозь сон все это, но не могу почему-то очнуться отъ сна; почти вижу, что кто-то убѣгаетъ отъ меня, и только тогда, когда затихаютъ шаги, какъ будто подтолкнутый чѣмъ, вскакиваю, поднимаюсь на ноги и вижу, к удивленію своему, убегающихъ съ винтовками моихъ друзей, которые уже скачутъ по сугробамъ моря. Въ одинь мигъ у меня пронеслась мысль о томъ, что меня оставили; но потом я понял, что другое увлекло моих друзей, и, выхвативъ наскоро винтовку съ патронами, бросился ихъ догонять, что было духу.

"Бѣлый медвѣдь!" — думал я, перескакивая, какъ и они, по высоким сугробам снѣга. И звѣрь мнѣ представлялся во всемъ его величiи на белоснежныхъ льдахъ, но, как я ни всматривался на бѣгу, ничего пока не видѣлъ кромѣ чернѣющихъ фигуръ, которыя окончательно скрывались отъ меня теперь въ торосах.

"Ведь убѣгутъ? Не найдешь? Крикнуть развѣ имъ?" Но мысль, что мой крик, испугнет такого чуткаго звѣря, остановила меня; къ тому же горло мое перехватило холоднымъ воздухомъ, я задыхался уже, закашлялся, не въ силахъ былъ даже вздохнуть свободно, не только крикнуть. Какъ вдругъ, перебираясь черезъ большой торось, я окончательно потерялъ из вида товарищей. Но это не остановило меня: я живо оріентировался по оставленному мною высокому берегу и снова бросился том же направленіи, по которому бѣжаль.

Вотъ и самые торосы, среди которыхъ, мнѣ кажется, потонули мои товарищи, цѣлый лабиринтъ какихъ-то ледяныхъ переулковъ; среди нихъ — замѣчательно ровный и плотный снѣгъ, какъ будто выметанная снѣжная улица; вотъ уголъ какого-то ледяного квартала, впереди высокая арка, как будто башенка, застывшая на площади. Мечусь какъ бы по улицам застывшаго города и выбѣгаю неожиданно на площадь, на настоящую ледяную площадь, окруженную мертвыми ледяными зданіями въ видѣ домовъ, отъ которой снова в разныя стороны расходится улицы, переулки. Куда броситься, куда бѣжать, я рѣшительно не знаю; обстановка кажется какою-то сказочною: я словно вижу все это воснѣ; но это останавливаетъ меня ровно на секунду, чтобы только чутьемъ снова броситься по старому направленію въ переулок, выбранный мною "на ура".

Но переулок оказывается, чѣмъ далѣе, тѣмъ уже. "Неужели какой тупик? Не вернуться ли? Но мысль, что я упущу нужный моментъ, толкаетъ меня далѣе, и я снова багу по узкому переулку, который меня сжимает и сжимаетъ, как вдругъ ледяная арка: какая-то пещера высокая взглянула на меня открытой темной пастью.

"Что, если тутъ медвѣдь?" И шапка даже пошевелилась отъ одного воображенія; я инстинктивно взвелъ курки ружья на всякій случай, бросился туда и отъ страха: въ пещерѣ все было утоптано медвѣдями, на стенкахъ слѣды ихъ экскрементов, под ногами ободранная шкура тюленя, и свѣжій запахъ звѣря. Я даже попятился назад подъ этим впечатленіемъ; но какой-то лучъ скользнуль впереди, я бросился туда и снова выбѣжалъ в переулок.

А собака гдѣ-то лаяла уже совсѣмъ недалеко; я сразу узналъ голосъ стараго товарища по охотѣ за медвѣдями, нашего рыжаго Басурмана, и остановился, чтобы не наткнуться на разъяреннаго звѣря, и рѣшилъ лучше взобраться на торосы. Но они, какъ на зло, были всѣ отвѣсны и высоки.

Пришлось прокрадываться далѣе узкимъ переулочкомъ; голосъ Басурмана был какъ будто за стѣной, то отдавался такъ явственно, как, будто приближался. Тогда я въ страхѣ прижимался къ ледяной стѣнѣ, поднимал уже ружье къ прицѣлу, ожидая звѣри вотъ туть за угломъ этого тороса; но голось пропадалъ, лай отзывался далѣе, и я снова пускался бѣжать, что было мочи. Какъ вдругъ снова — широкая площадь въ видѣ пруда; оглядываюсь кругомъ — никого; но здѣсь только что было сражені медвѣдя съ нашею собакою, отъ которой остались на снѣгу лишь клочья шерсти.

Куда скрылись они, не знаю; голосъ собаки замолкъ, ружейныхъ выстрѣловъ не слышно совершенно, слѣдовъ тоже ровно никакихъ, а между тѣмъ переулковъ еще больше. "Несомнѣнно, къ морю ушелъ", — решаю я и бросаюсь въ этомъ направленіи, смутно представляя, гдѣ тутъ море. На мое счастье направленіе не обмануло меня: кой-гдѣ на снѣгу ясны были брызги крови. Бѣгу далѣе и вдругъ выбѣгаю на снѣжную равнину. Какъ ослѣпительное море, лежить она, раскинувшись на версту. У меня сразу падаеть духъ при видѣ этого необъятнаго пространства, каакъ вдругъ замѣчаю какую-то фигуру, скачущую по правую сторону, которая несется мнѣ на пересѣчку.

"Это Андрей; по что за странность онъ въ одной рубахѣ!" Несомнѣнно, звѣрь гдѣ-то около; я вскакиваю съ разбѣга на высокій торосъ и останавливаюсь при видѣ новой картины. По правую руку мою, за послѣдними торосами, стоит въ решительной позѣ бѣлый медведь, а перед нимъ Басурман въ каком-то нерѣшительномъ, выжидательном положеніи. У обоихъ языки высунуты и висятъ; у обоихъ паръ валить от дыханія, но ни звука. Високій, стройный звѣрь как будто раздумывает, что дѣлать ему с приставшей неугомонною собакою; у Басурмана же рѣшительность как будто отпечаталась въ позѣ — онъ ждетъ только движенія, чтобы снова схватить звѣри за холку, за гачи. И звѣрь как бы понимаетъ его вѣрную тактику, только не знает, к чему она ведеть, потому что видитъ только одну ничтожную собаку.

Я вижу, как медведь протягиваетъ къ ней свою длинную, страшную морду, я слышу, какъ онъ фыркаетъ на нее изо всѣхъ силъ и снова направляется ровным шагомъ къ морю. Но одинъ шагъ, какъ Басурмань уже позади и заставлять звѣря дѣлать остановки; еще один шаг — у них снова начинается прежная исторія: Басурманъ набрасывается, пользуясь неповоротливостью противника, сзади, а звѣрь кружить за ним из всѣхъ силъ, подвигаясь широкими кругами ближе к морю.

Несомнѣнно, собака не дастъ скоро ему уйти, нужно спѣшить, пересечь взятое хитрымъ звѣремъ направленіе, и я скатываюсь съ сугроба, забігаю, прячась, впередъ и западаю за торосъ, прежде чѣмъ Андрей меня опережает.

Басурманъ какъ будто уже уловилъ мое движеніе: начинать лаять наступать на звѣря самымъ рѣшительнымъ образомъ; я вижу, какъ онъ разлетается и перескакиваетъ его, я вижу, какъ онъ носится у самыхъ ногъ, какъ онъ почти виситъ секунду сзади. Какъ вдругъ звѣрь бросается, кружась, за нимъ въ мою сторону, медвѣдь всего саженяхъ пятнадцати, остановился даже на секунду; я нажимаю спуск, трещитъ какой-то выстрѣлъ, и секунду я ровно ничего по вижу из-за дыма. Въ слѣдующій моменть звѣрь уже далеко внѣ выстрѣла; онъ прямо бросается теперь къ морю, какъ будто раненый или напуганный выстрѣломъ, и бѣдный Басурманъ напрасно теребитъ его за гачи позади, какъ щенокъ какой, треплясь у него за задними лапами.

Но тутъ выручаетъ Андрей: я ясно вижу, какъ онъ сѣлъ на сугробъ и долго цѣлится; мелькнулъ огонекъ, что-то слабо прозвучало въ воздуха, и звѣрь остановился. Насталъ страшный моментъ; я думал уже, что звѣрь бросится на сидящаго въ одной рубахѣ охотника; по онъ тронулся впередъ, зашатался какъ-то, не обращая вниманія на висѣвшего пса, и въ тотъ моментъ, когда и бросился его добивать, онъ упаль и слился съ снѣгомъ.

— "Не подходи! Не подходи!" — кричитъ на меня Андрей. Но я не утерпѣлъ, подбѣжалъ къ медвѣдю и ударил его послѣднимъ выстрѣлом. Он забился въ послѣднихъ судорогахъ, снѣгъ такъ и полетѣлъ из-под его широкихъ лапъ, тѣло такъ и заходило, готовое еще подняться, а озлившійся Басурман какъ впился въ него зубами сзади, такъ, казалось, и застылъ этомъ движеніи, не отпуская звѣря.

Откуда-то сбоку подбѣжалъ Вылка, одним махомъ руки откинулъ пса за хвостъ отъ звѣря, пригрозивъ на него другою съ поднятою винтовкою; Басурманъ озвѣрѣль, бросился снова было къ медвѣдю, но я схватилъ его и, гладя, сталъ успокоивать. И собака, понявшая меня, лизнула меня два раза, какъ бы со мной теперь уже соглашаясь.

Мы отошли въ сторону, пока звѣрь не уснетъ окончательно, и встрѣтились въ первый разъ глазами другъ съ другомъ. Но было не до укоровъ: у каждаго накопились впечатлѣнія, и каждый вмѣсто того, чтобы укорять, началъ повѣрять свои впечатлѣнія, не слушая другого. А потомъ — здоровая понюшка табака за славную, рѣдкую добычу, и усталость дня какъ не бывала.

— "Въ Медвѣжій заливъ значить?" — только спросилъ меня Андрей, много поеживаясь на льду въ одной рубахѣ.

— Разумѣется, в Медвѣжій! — отвѣчаю, и то, о чемъ еще недавно мы не смѣли говорить, было уже кончено, какъ говорится, въ два слова.

Нечего и говорить, что остатокъ этого дня у нас весь ушелъ на этого убитаго звѣря, котораго нужно было освѣжевать, перевезти на мысъ, чтобы накормить голодныхъ псовъ, набросившихся на мясо его съ остервенѣніемъ, не меньшимъ, чѣмъ голодный и сердитый Басурманин, который, налакавшись крови его, даже опухъ, какъ комаръ, и теперъ только спалъ, ложась однако на самомъ высокомъ сугробѣ. Онъ ждалъ еще подобнаго случая, по временамъ внюхиваясь въ воздух по направлению к морю, и только кряхтѣлъ, зализывая раны. Должно быть, не всегда сходили гладко его набѣги на звѣря: на спинѣ оказались явные слѣды когтя, а у хвоста как будто былъ и слѣдъ зубовъ.

IV.

Как спокойно мы провели эту ночь на томъ мыскѣ, на которомъ еще недавно насъ мучили тяжелыя сомнѣнія! Мы были теперь вполнѣ уверены, что подвинемся впередъ хоть на градусъ, собаки были теперь сыты, и хотя весна немного пугала насъ неожиданною быстрою оттепелью, но можно было двигаться ночами.

Ночью славно еще подмораживало, поверхность сугробов становилась даже твердою и скользкою, снѣгъ превращался в ледяныя крупинки, и ранним утром, когда мы тронулись, санки неслышно бѣжали за собаками, казалось, даже безъ особаго усилія съ ихъ стороны.

Но сегодня, послѣ сытной ѣды, собаки были страшно ленивы, и какъ только какая остановка, псы уже укладывались спать, как только минута свободная, — храпѣли. А когда двигались, то были таким вялыми, что нужно было постоянно понукать их длиннымъ хореемъ. Не даром самоѣды перед длинною, и трудною дорогою выдерживаютъ собак и не кормять ихъ въ пути, чтобы онѣ не стали окончательно. Около полудня, когда снова началь таять снѣгъ и потянуло теплымъ воздухом, онѣ совсѣмъ отказались отъ работы. Мои проводники махнули на нихъ рукой. Решено было дать имъ передохнуть и переварить хорошенько сдержимое желудка, и мы остановились у рѣки.

Какая-то неизвѣстная рѣка струилась передъ нами, вытекая изъ далекихъ горъ и стремясь къ ледяному морю. Обрывистые, каменистие, голые берега, облединѣлыя скалы, глубокія ледниковыя трещины, а внизу, на ледяномъ ложѣ ея, уже струится живая весенняя вода, то выходя на поверхность, то скрываясь въ какія-то темныя трещины. Я долго смотрѣлъ на эту необыкновенную полярную рѣку, которая скрывалась въ скалахъ и льдинахъ. Сколько упорнаго труда и сколько времени требовалось этому ничтожному потоку, чтобы пробуравить эти скалы шифера, сколько нужно было усилій, чтобы прорыть эту траншею къ морю! И для чего? Для того, чтобы броситься, изо льдовъ въ тѣ же льды, чтобы смѣшать свои чистыя воды с соленою водою широкаго моря. Какая жизнь могла зародиться въ этой рѣкѣ? Какое убѣжище могла составить она для морской, заходящей въ прѣсныя воды, рыбы? Казалось, вѣчная безжизненпость в этой рѣкѣ. Но когда я спустился на ледяное дно, присѣлъ около одной глубокой трещины, из которой такъ и выюрасывалась вода, я замѣтилъ къ своему удивленію, и тутъ жизнь, какъ во всякой нашей рѣчкѣ. Какія-то маленькія, тоненькія продолговатыя рыбки подходили къ этой трещинѣ и показывались на свѣтъ, какъ бы из подземнаго ледного царства. Казалось, онѣ радовались образовавшейся трещинѣ, но только не смѣли выплыть на поверхность этой странной рѣчки.

Я крикнутъ проводникамъ; они сбѣжали ко мнѣ и вмѣсть со мной припали к этой трещинѣ, всматриваясь въ нее.

Не знаю, наши шаги, быть может, нашъ разговоръ, отдающійся въ этомъ подземномъ мірѣ, испугали рыбок на минуту, и онѣ не показывались на свѣть, будучи, видимо, осторожными отъ природы. Наконець, одна снова близко подошла къ глубокой трещинѣ, и Андрей первый назвал ее по имени, говоря, что это "голець".

— Откуда они могли попасть в этот ледъ? — спросил я, удивленный этимъ неожиданным открытемъ. — Невѣроятно, здѣсъ промерзаетъ на сажень глубины, если не больше?

— Из озера, — отвѣтилъ онъ спокойно: — въ озерахъ тьма этого гольца, и какъ — весна, они спускаются из озера к морю.

— А может быть, и съ моря пошелъ уже голець, — замѣтиль другой: — иногда они рано поднимаются, чтобы выметать икру из рѣчкахъ; а то и въ рѣчкѣ сохранился въ глубокой гдѣ вымоинѣ, и вотъ выплылъ теперь къ трещин, увидавъ, что настало теплое время: можетъ, вымыло его изо льда, онъ ожилъ и гуляет.

И слушая проводниковъ, объясняющихъ это неожиданное явленіе, мнѣ дѣйствительно казалось, что эти маленькія рыбки каким-то чудомъ сохранились во льду и теперь ожили, вышли на свѣтъ, какъ только показалось солнце. Помню, съ удивленіемъ смотрѣлъ я на рыбок в этой трещинѣ, уносясь мыслями въ глубокія озера этой земли, гдѣ онѣ дѣйствительно живуть массою, порою не видя годами свѣтъ. Извѣстно, что въ некоторые годы, а иногда нѣсколько лѣтъ подъ рядь озера вовсе не вскрываются, а если въ такіе холодные года и вскрываются нѣкоторыя, то только отчасти, однимъ берегомъ, менѣе занесеннымъ сугробами снѣга. Поистинѣ, какая-то таинственная, полуночная жизнь, к которой способны только рыбы. И мнѣ припомнилась другая таинственная страна — Средняя Азія, гдѣ также туземцы порою видять въ своихъ арыкахъ, вблизи горь, какихъ-то необыкновенныхъ рыбъ, какъ будто выплывающихъ изъ какихъ подземныхъ озерь, лишенныхъ органовъ зрѣнія. Я пожалеть, что у меня не было удочки, чтобы словить этих рыбъ.

Къ вечеру мы снова тронулись въ путь прямо на сѣверъ. Приходилось нѣсколько мѣнять порядокъ нашего путешествія: двигаться ранними утрами и вечерами вмѣсто того, чтобы пользоваться для этого цѣлым днем.

Въ некотором отношеніи это было и лучше: утром и вечером не такъ таялъ и прилипалъ снѣгъ къ ногамъ, какъ въ самый полдень, поверхность снѣга покрывалась часто тоненькою ледяною корочкою, благодаря которой неслышно скользили санки; но главное было то хорошо, что глаза не рѣзала білизна снѣговъ, отъ которой у нас уже начались воспаленія глазь, грозившія сдѣлать насъ слѣпыми. Дѣловъ томъ, что хотя мы защищали свои глаза темными консервами, а мои проводники просто повязывали глаза шкурами оленя, вставляя туда окуляры, но это мало помогало: глаза подбивало боковым сiянiем, и порою глаза такъ слезились, что было невозможно глядѣть. При каждомъ усилiи вгядѣться впередъ, чтобы нанести что-либо на карту, рѣзало глаза до такой степени, что по приходилось долго смотрѣть себѣ подъ ноги, а на мѣстах остановок прямо закрывать глаза, чтобы они хотя немного отдохнули от яркаго сайта.

Глаза болѣли все болѣе, несмотря на то, что мы впускали в них глазныя капли. Казалось, этим недугом начинали страдать и наши бѣдныя собаки: глаза ихъ щурились, слелись точно таким же образомъ, онѣ рѣшительно не хотѣли двигаться против солнца, и какъ только мы останавливались гдѣ подъ скалой, онѣ ложились въ кружокъ, упирались мордами въ пушистые хвосты и, казалось, укладывались такъ чтобы уже не проснуться вовce.

Немного спасалъ насъ от этого и вечеръ: солнце кружилось около обливая все кругомъ яркимъ сіяніемъ, и только ночью не было больно для зрѣнія, и мы двигались, наслаждаясь тѣмъ, что глаза наши отдыхали. Впрочемъ, ночи и не было: вмѣето нея давно катился громадный красный кругъ съ красивымъ, въ видѣ огненнаго столба, сіяніень, и этотъ неактиническій свѣтъ радовалъ зрѣніе.

Но пройдетъ два-три часа послѣ полуночи, и солнце снова сіяетъ уже надъ снѣжною равниною, заставляя насъ прятаться въ тѣнь, чтобы не потерять окончательно зрѣнія.

Но ночное путешествіе имѣло и свои неудобства. Порою надвигался съ моря туманъ, который, какъ дымкою топкою, окутывалъ все окружающее, мѣшая съемкѣ; порою было такъ холодно, что трудно было взяться за карандашъ, порою совсѣмъ невозможно было опредѣлить разстояніе, которое так важно при съемкѣ.

Въ такой полутуманъ достигли мы неожиданно берега Медвѣжьяго залива.

Было такъ смутно все впереди и позади, что я бросилъ даже попытки хотя немного оріентироваться и, помню, такъ отъ усталости и бросился спать, даже не дождавшись теплаго чая.

Когда я проснулся на другой день ранним утромъ, то не вѣриль какая передо мной открылась безотрадная картина. Въ бѣлесоватомъ туманѣ утра передо мной разстилась громадяная снѣжная равнина, на ней кой-гдѣ, какъ расплывшiяся черныя пятна, чернѣлись островки, направо уходило море, налѣво уходилъ куда-то далеко широкій громадный заливъ, а напротивъ, какъ остров, въ туманѣ утра видинѣлся мысъ, далеко выдавшiйся въ море, — полуостровъ Крашенникова. Это былъ Медвѣжiй заливъ, который, казалось, вдавался проливомъ, а не заливомъ, въ этотъ низкiй берегъ и уходил далеко, какъ будто разрѣзывая пополамъ эту землю. И только вдали, едва-едва видимыя стояли бѣлыя, безмолвныя горы, словно потонувшія среди этой равнины снѣговъ.

Проводники мои спали еще, и я с грустью думалъ, какое впечатленiе на нихъ произведетъ эта картина, и думал, что мы отсюда неминуемо повернемъ назад, какъ вдругъ картину эту позолотило солнце.

Громадный красный шаръ вставалъ какъ разъ надъ полуостровомъ Крашенникова, обливая его огненными бликами. Все говорило, что день будеть ясный. Съ первыми лучами запѣли по скалам веселыя пуночки, откуда-то съ моря принеслись къ намъ съ вѣстью пара бѣлыхъ чаекъ, которыя съ крикомъ закружились около, какъ будто привѣтствуя насъ среди этого безлюдья.

— Куда направиться? — спросилъ проснувшійся Андрей, даже не думая о возвращенiи.

— Въ заливь бы надо тронуться, — отвѣтилъ я нерѣшительно. Но проводники сразу назначили маршрутъ, проговоривши:

— Пойдемъ въ заливъ, посмотрим, куда онъ уперся въ эти горы, а потомъ прямо въ море. Вонъ оно тутъ у самаго берега: жалко будеть, если не посмотримъ звѣря!

И мы тронулись въ заливъ съ мыслью, что это будетъ послѣдняя наша экскурсія въ область неизвѣстныхъ странь. И какой тяжелой оказалась эта послѣдняя экскурсія! Заливъ былъ страшно широк и однообразенъ, скалистые берега его, уходившіе, какъ двѣ черныя линій, вглубь острова, не представляли ничего замѣчательнаго; чѣмъ далѣе, тѣмъ онъ становился шире, но наконець горы придвинулись къ нему, сузили его, и онъ преобразился. Теперь это — узкій, глубокій фіордъ со скалистыми, обрывистыми берегами, но зато гладкая его поверхность сразу превратилась для насъ въ чистое мученіе: предъ нами стояли страшные сугробы снѣга, за ними встали громадные торосы, и скоро мы попали лабиринтъ снѣжныхъ горъ, такъ что почти не видѣли окружающаго насъ берега. Казалось, море нарочно вдвинуло въ этотъ узкій заливъ глетчерные льды, чтобы они встали здѣсь на мели и загородили путь своими неровностями. И что это было за разнообразiе льдовь! Остроконечныя башенки, поднимающіяся на десятки саженъ; горы, раскинувшiяся въ видѣ настоящаго хребта; нависшія скалы, готовыя задавить путника; высокія ледяныя ворота, цѣлое дикое извилистое ущелье. И всюду кристаллическій, ледниковый голубоватый ледъ съ глубокими гротами, съ свѣсишимися сталактитами, еще недавно, прошлымъ лѣтомъ, таявшій здѣсь под лучами солнышка и такъ и застывшій осенью подъ плініемъ мороза. Какое, должно быть, чудное зрѣлище представлялось тогда, когда тутъ между льдов стояла зеленоватая вода этого тихого залива, когда со всѣхъ этихъ скалъ, башенок, причудливых арокъ струилась вода и капала цѣлымъ каскадомъ. Но теперь все было мертво подъ влиiянiемъ холода, и только на солнечномъ припекѣ на льдахъ появлялись капельки, сбѣгали съ него тихо и капали почти безшумно.

Порою жутко было идти; мы двигались тутъ, не проронивши слова, потому что эти ледяные скалы потрескивали, словно предупреждая человѣка. Сначала это потрескиванiе пугало насъ, воображеніе рисовало неожиданную осыпь, но сегодня день быль не изъ особенно теплыхъ, и мы скоро привыкли къ этому ропоту льда и двигались среди глетчерных горъ уже смѣло.

Когда мы теряли направленіе, заблудившись въ этихъ льдах, мы останавливали санки и вскарабкивались на первый высокій торосъ. Тогда передъ нами открывалась чудная картина. Мы были словно на колоколенкѣ; наши собаки, проводникъ и санки казались маленькими, а лабиринтъ льдовъ, какъ будто городъ спящій, открывался перед нами, замыкаемый кругомъ темными отвѣсными стѣнами.

И дѣйствительно, предъ нами какъ бы спящій городъ съ улицами и проулками кругомъ, съ площадями и монументами на нихъ, забытый временемъ, уже полуразрушившійся, съ какими-то только контурами под построекъ. Точь-в-точь развалины какого древняго южнаго города въ пустынѣ, также облитаго ярко солнцемъ, также замуравленнаго, покрытаго вѣками бѣлымъ пескомъ и пылью.

Трудно было оторваться отъ этого зрѣлища; хотѣлось все зарисовать, но не было времени; хотѣлось все запомнить, унести съ собою в памяти, но было невозможно. Мы скатывалисъ съ этихъ остроконечныхъ башнокъ и снова двигались впередъ, намѣтивъ себѣ дорогу въ этомъ лабиринтѣ. Вдруг мы уперлись въ какой-то ледяной берег. Только пройдя десятки версть по этому ледяному городу, я догадался о причинѣ. Это билъ горный ледникъ, а эти нагроможденныя горы льда были его — "телята", — тѣ "телята", какъ ихъ характерно назвать нашъ поморъ, которые родятся отъ него, отдѣляясь гдѣ-то въ глубинѣ залива, неожиданно, съ шумомъ, съ каскадами воды, с блескомъ изломовъ льда, съ миллонами разныхъ осколковъ появляющiеся изъ воды, поднимающіе кругомъ себя громадныя волны, раскачивающіеся долгое время послѣ своего неожиданнаго появленія на свѣтъ и только потомъ останавливающіеся въ неподвижномъ покоѣ.

Мы заинтересовались этою неожиданною преградою и, побросавъ собак и санки, бросились на этотъ ледяной берегъ, чтобы заглянуть во внутренность этого ледника, загородившаго намъ дорогу. Пришлось не мало карабкаться на эту ледяную съ уступами скалу, вышиной по крайней мѣрѣ сажень семь. На сколько сажень она уходила подъ горизонтъ воды, нам было невозможно измѣрить.

Настоящее понятіе о ледникѣ мы получили, когда поднялись на скалу. Это была громадная ледяная лавина, спускающаяся съ высоты горъ; казалось, это не ледникъ одной горы, а ледяное одѣяніе всего этого сѣвернаго острова, который покрытъ имъ во всю свою длину отсюда къ сѣверу, и это только край его, спускающійся здѣсь къ самому морю. Этот ледникъ, наполняя собою широкія долины и всѣ впадины, окуталъ цѣлыя возвышенности, и, наполнив все, ледяной потокъ спустился сюда в какомъ-то вѣчномъ движеніи, сдавливаемый гдѣ-то высоко.

Я еще никогда не видалъ ничего подобнаго этой беспрерывной лавинѣ и стоялъ въ какомъ-то оцѣпенѣніи. Казалось, не на землѣ, а въ застывшемъ отъ сотворенія міра царствѣ льдов, и cнѣга. Каком-то вѣчностью дышала эта картина, хотѣлось уйти от нея, хотѣлось жизни, человѣка... И въ то же время трудно было оторваться от нея, какъ будто она приковала тебя и оторвала отъ свѣта. Дикари и тѣ стояли въ ужасѣ передъ этою картиною и только смотрѣли на нее, казалось, съ мыслью сюда не возвращаться. Съ какимъ облегченіемъ вздохнули мы, когда снова очутились около собакъ и санокъ!

Былъ уже вечерь, собаки устали, и намъ ничего болѣе не оставалось, какъ покориться участи и переночевать въ этомъ погребѣ. Всю ночь мы слышали странное потрескиваніе, всю ночь пугали насъ раскаты грома. Это трескался ледь, движимый безпрерывно и въ зимнюю пору. При мысли, что окружающій ледъ может вдругъ разломиться и родить колоссальнаго "теленка", невольно становилось жутко. Даже собаки и тѣ ворчали сквозь сонъ сердито, какъ будто ожидая, чтобы къ намъ не подкралась какая опасность.

Трудно забыть эту ночь: мы дрожали отъ холода и отъ страха и едва дождались утра, чтобы скорѣе отправиться отсюда и согрѣться хотя немного дорогой.

Вздохнули мы только тогда, когда снова поднялись на берегъ и увидѣли землю и камни. Мы не пошли старымъ направленіемъ и съ отрадою лѣпились на возвышенность, чтобы увидать скорѣе море. И только разъ я оглянулся съ возвышенности, чтобы бросить послѣдній взгядъ на это мѣсто. В глубинѣ залива бѣлѣлся заснувшій ледяной городъ, а передъ нимъ, какъ стѣна, стоялъ обрывистый, высокій берегъ съ необозримой ледяной крышей. Я взглянулъ вперед — там было синее море. Какъ радостно сердце рванулось къ нему!

Но только къ полудню добрались мы до берега; ясно было, что намъ не добраться сегодня до открытаго моря по новым льдамъ и торосамъ, и мы остановились, тутъ на берегу, чтобы завтра пуститься въ путъ съ новыми силами. Мысль уже рисовала веселую охоту, кормежку собакъ, а затѣм возвращеніе къ Маточкину Шару.

И странное дело: теперь мы не чувствовали особой охоты къ возвращению и, какъ люди, довольные осуществленіемъ своей мечты, готовы были болтаться тутъ, пока насъ не погонитъ сама природа.

Утром, какъ только мы встали на ноги, на льду лежали темными точками тюлени, вышедшие изъ подводнаго царства погрѣться на солнышкѣ. Насколько хваталъ глазъ, всюду лежали тюлени, даже вблизи самаго берега, въ разстояніи какой-нибудь полуверсты.

Я досталъ зрительную трубу, навелъ ее на ближайшую группу тюленей и такъ и замеръ отъ восторга. На льду, у едва видимыхъ голубыхъ отдушинъ, лежало около десятка тюленей: одни — словно убитые, разнѣжившись на солнцѣ, другіе корчились какъ будто от жары и нѣги, третьи чесались своими короткими катрами, разваливаясь на льду. И пятна блестящей и лоснящейся кожи ихъ такъ и отливали на солнца синевой, такъ и искрились серебристымъ отливомъ. Вот одинъ всталъ, приподнялся на катрахъ, разбуженный каким-то подозрительнымъ шорохомъ, круглая голова его качается, еще тяжелая отъ сна, замѣтно усилiе разсмотрѣть ближайшие предметы; но лѣнь одолѣваеть его, сонъ клонить его голову, и онъ напрасно старается разглядѣть и так, не разглядѣвши ничего, падаетъ въ изнеможеніи, готовый жизнью своею заплатить за сладкій сонъ, который нагнало на него это тепло и ослѣпительное солнце. Другой, помоложе, изогнулся въ дугу отъ нѣги под лучами солнца и такъ и лежить толстымъ мѣшкомъ, вверхъ брюшкомъ, подставив все его свѣтилу. А вот уже новый вылѣзаетъ въ отдушину, осматривается кругомъ, какъ осторожная мышь, и въ одинъ мигъ уже на льду всею своею толстою, неуклюжею тушею, осматриваясь еще, прежде чѣмъ и его разнѣжить солнышко.

Трудно равнодушно смотрѣть на эту картину, захватывает духъ у страстного охотника, хочется скорѣе взять ружье итти туда. А проводники сегодня какъ нарочно мѣшкаютъ отправиться к морю.

— Постой, говорить, Андрей: — дай им разнѣжиться; заснуть так, что ихъ тогда хоть ногою толкай.

А другой только посмеивается, набивая свои патроны, и говорить:

— Будетъ потѣха сегодня! Патронов только припасай: всѣ разойдутся — пожалуй, нехватитъ.

Мы привязываем накрѣпко собакъ, берем только Басурмана на случай с собою; весело сбѣгаем на припай морских льдов и направляемся къ первой ближайшей группѣ тюленей.

Но осторожный тюлень, какъ крѣпко онъ ни спить, оказывается, слышитъ шаги человѣка: два тюленя уже юркнули въ прорубь, только показавши нам хвостъ, туда же было направились и другіе, но пули предупредили ихъ. Тройка жирныхъ тюленей осталась нашей добычею; освѣжевать ихъ, стащить ихъ туши нашимъ собакам, подвывающимъ уже снова отъ голода, было дѣлом минуты.

— Теперь прямо на полынью! Нечего тутъ мѣшкать! — рѣшаетъ старшій проводникъ, и мы, покончив съ первою заботою, отправляемся къ морю. Вотъ кончился припай, и начались свѣжiе льды, которые мѣстами еще лежали тонкою корою. Мѣстами попадается только-что затянувшаяся полынья, и ледъ гнется подъ нашей тяжестью, но мы его быстро перебѣгаемъ. Невольно приходитъ на мысль, что насъ может оторвать теченiемъ и унести вмѣстѣ съ льдами въ открытое море; но должно быть, страсть сильнѣе этой опасности, и мы уже далеко от берeгa, у первой полыньи, которая, какъ синее озеро, раскинулась передъ нами въ бѣлоснѣжныхъ рамкахъ.

Что за красота голубой цвѣтъ воды въ бѣлоснѣжныхъ рамкахъ при яркомъ сіяніи солнышка! Какая игра цвѣтовъ въ каждой пловучей причудливой льдинкѣ! Нужна кисть художника, чтобы передать этотъ цвѣтъ; нуженъ глазъ художника, чтобы схватить всѣ эти оттѣнки! Теплый юг может ли сравняться съ этимъ сѣверомъ? Гдѣ вы найдете эти нѣжныя краски? А къ краскамъ уже присоединились нѣжные, чарующіе сердце охотника, звуки. Это воркуютъ гдѣ-то на полыньѣ морскія птицы — гаги, и ихъ любовное воркованіе ясно доносится порою до васъ съ теченіемъ воздуха. Вотъ у вашихъ ногъ первый тюлень, какъ только вы ступили на край широкой полыньи. Онъ давно, быть можетъ, заслышал ваши шаги, блуждая между густыми ползучими водорослями, и теперь къ вамъ его вызвало любопытство. Онъ всего шагахъ въ десяти отъ васъ, у самого края полыньи; вы видите ясно его черные глаза, которые всматриваются въ васъ, быть можетъ, не видавши сроду человѣка, онъ сердито отдувается, всплывая окончательно и выпячивая толстую, лоснящуюся спину, онъ весь почти на этой голубоватой поверхности тихой воды, которая расходится отъ него ровными волнами, еще мгновеніе — и онъ кувыркается и показываетъ вамъ толстую спину.

"Ушелъ, каналья!" — думаете вы, приложись уже къ винтовкѣ, но он уже снова тутъ, еще ближе, у вашихъ ногъ, какъ будто движимый любопытством; вы чуть не достаете его дулом ружья и невольно отшатываетесь отъ него въ тотъ моменть, когда он выскакивает перед вами, как бочка. Но малѣйшее движеніе ваше, и онъ снова въ водѣ, не видимый, и черезъ минуту, как будто узнав въ васъ врага, уже издали оглядывается на васъ, уплывая.

А вмѣсто него уже другое подобное чудовище, третье: тюлени, какъ поплавки громадные, показываются по ту и другую сторону; вот нѣсколько головъ ихъ вмѣстѣ, одинъ у самыхъ вашихъ ногъ; но прежде чемъ вы берете на прицѣль, его ужъ нѣтъ, и пуля ваша бьетъ напрасно в воду. Вы думаете, что они испуганы оглушительнымъ выстрѣломъ, но они еще болѣе около васъ группируются, окончательно выводя васъ изъ тернѣнія, и вы начинаете палить въ нихъ без всякаго толка.

Идет бѣшеная, азартная стрѣльба, пока вы не догадаетесь, что вы так останетесь безъ запаснаго патрона. Въ результатѣ — какая-нибудь пара убитыхъ тюленей, въ которых не нуждаетесь, а впереди новое зрѣлище, новая охота.

Надъ широкой полыньей, напуганныя вашими выстрѣлами, поднялись осторожныя, но любопытныя донельзя, какъ все живое въ этой первобытной природѣ, гаги, Самоѣды, припавши ко льду, уже машуть своими рукавами, чтобы заинтересовать этих птицъ окончательно; гаги поворачиваютъ въ нашу сторону, дѣлаютъ широкій полукругъ и вотъ прямо летятъ на насъ, захваченныя любопытствомъ, въ видѣ темнаго пятна, цѣлымъ стадомъ. Мы совсѣмъ припадаемъ ко льдамъ, стараемся скрыться, насколько возможно; онѣ уже недалеко, вотъ видно ихъ красивое опереніе, слышны ихъ тихіе голоса, ружья готовы къ встрѣлу, еще момент — птицы почти надъ нашей головою; раздаются выстрѣлы, и пара ихъ валится чуть не на голову намъ.

Жертвы охоты на бѣломъ снѣгу въ послѣднихъ конвульсіях. Что за роскошь оперенія! Словно онѣ принесли сюда откуда-то изъ далекихъ южныхъ странъ эти краски, заимствовавъ ихъ тамъ у цвѣтовъ, о которых нельзя здѣсь и мечтать человѣку. Я долго любуюсь этой чудной птицею, и какой-то другой міръ открывается передъ взорами.

Но некогда любоваться этими птицами, теперь застывшими уже; самоѣды кричать что-то мнѣ отъ ближняго тороса, куда они ушли за новою добычею; и я бросаю птицъ, бѣгу и вижу, что промышленники присѣли за большимъ торосомъ.

"Неужели медвѣдь?" — мелькаетъ въ головѣ; подползаю къ нимъ, и они указываютъ на полынью, гдѣ торчить что-то темное и шевелится, какъ боченокъ.

— Заяць! — шепчетъ одинъ.

Я всматриваюсь и, дѣйствительно, замѣчаю большого гренландскаго тюленя, который неизвестно почему прозванъ промышленниками "зайцемъ", быть может, потому, что родится он совершенно бѣлымь и только послѣ превращается въ крупное, пестрое животное.

Это завидная добыча, рѣдкая на Новой Землѣ, и мои проводники нарочно припали теперь и посвистываютъ, тоже расчитывая на любопытство этого звѣря. И он, дѣйствительно, подходитъ все ближе к намъ, ныряя и опускаясь въ воду ненадолго, даже свиститъ громкимъ посвистомъ, пуская въ подводномъ своемъ царствѣ какіе-то особенные мелодичные, какъ изъ-подъ земли выходящiе звуки.

И самоѣды говорять между собой:

— Чу, как посвистываетъ! Это онъ предупреждает об опасности самокъ. Должно быть, старый тюлень. Пожалуй, не подманить… Только бы не учуилъ онъ насъ!

Дѣло в том, что тюлень не столько довѣряет зрѣнію, какъ обонянію, почему иногда до тѣхъ поръ плаваетъ кругомъ, пока не учуетъ человѣческій запах не догадается, что передъ нимъ врагъ. Но сегодня счастье было, вѣроятно, съ нами: тюлень не выдержалъ далекаго разстоянія вдругъ, такъ что я даже вздрогнулъ отъ неожиданности, появился изъ воды какъ разъ прямо у нашего льда, всего въ какой-нибудь сажени. Появился, высунулъ тихонько свою голову съ громадными усищами на уровенѣ воды, но, не видя особенной опасности, вдруг выбросился на половину изъ воды и сталъ передъ нами на дыбы, обнаружив громадную бочкообразную тушу.

Это было такъ неожиданно, что мы замерли въ первый моментъ и даже опустили ружья. Но это былъ только одинъ моментъ: звѣрь увидѣл насъ и рухнулся в воду всею силою такъ, что въ нашу льдину ударились волны.

"Ушель!" — только прошепталъ, переводя духъ, Андрей. Но другой проводникъ былъ опытнѣе и взялъ на прицѣлъ свою винтовку. Онъ былъ правъ, разсчитывая на любопытство звѣря: не прошло и четверти минуты, какъ звѣрь показался снова на поверхности, но уже далѣе отъ насъ, сажень на пять — на шесть, вынырнув снова на поверхность в видѣ цѣлой бочки. Раздался выстрѣль; звѣрь какъ бы покачнулся немного назадъ, ошеломленный выстрѣломъ, и все заволокло мгновенно дымомъ. Но вотъ разсѣивается дымокъ, и мы видимъ — на поверхности бьется, вздрагивая отъ конвульсій, темная, толстая спина. Раздаются еще и еще выстрѣлы, пули укладываются въ нее, какъ въ неподвижную мишень, звѣрь немного повертывается; изъ воды слабо выставляется его огребающаяся толстая, короткая катра, еще и еще слабыя движенія, и звѣръ замираетъ; вода окрашивается кровью его, которая смѣшивается съ его пузырями.

Что-то храпитъ еще въ убитомъ гигантѣ моря, — громадная туша его, в сажень длины, начинает погружаться.

"Тонетъ! тонетъ!" — шепчуть самоды, бегая по берегу, и хотя зверь и недалеко, но достать его кажется невозможно безъ лодки.

Я уже махнул рукой, видя это безцѣльное убийство, как Андрей отталкиваетъ льдину на чистую воду отъ берега, вскакиваетъ на нее и, огребаясь ложемъ ружья, ѣдеть на ней стоя, покачиваясь, не теряя равновѣсiя, къ звѣрю.

— Онъ утонетъ! — говорю я другому проводнику, который слѣдитъ за каждымъ его движеніемъ и поправляетъ совѣтами с берега, и только удивляюсь отчаянной храбрости, такъ какъ льдина можетъ разсѣсться подъ человѣческой тяжестью, или может быть подхваченной теченіемъ и унесенной въ море.

Но все кончается благополучно: Андрей торжественно подѣзжает на льдинкѣ къ звѣрю, съ ловкостью истаго моряка втыкает в него свой острый ножъ, потомъ дѣлаетъ, не спѣша, петлю из опояски своей и надѣвает ее на черенокъ ножа, и туша звѣря готова для буксировки. Начинается усиленное огребаніе въ сторону нашего берега; мы бросаемъ ему, наконецъ, связанные ремни и благополучно притягиваемъ его вмѣстѣ co звѣремкъ льдинѣ.

Нечего и говорить, что мы весь этотъ день провели тамъ, у широкихъ полыній моря, даже не думая о томъ, что нас может унести. Мы цѣлыми часами любовались безпечными тюленами, какъ они играли на этой тихой водѣ, то показываясь, то скрываясь; часами, сидя гдѣ-нибудь на льду, слушали говоръ перелетной гаги, сливающійся съ подводною музыкой, которая безпрерывно, благодаря теченію и приливамъ и отливамъ, раздается въ слабо спаянном льду, и когда с голубого неба неожиданно около насъ смѣло опускалась розовая, редкая да этихъ полярныхъ странахъ, чайка, мы почти не вѣрили глазам, созерцая эту картину. А льды съ ихъ нѣжными красками аквамарина, изумруда, проплывающіе и несомые теченіемъ, съ причудливыми формами напоминающими птицъ и звѣрей, — сколько было въ нихъ чего-то сказочнаго! Глазъ буквально отдыхалъ на нихъ послѣ ослепительныхъ снѣгов.

Какъ волшебный сонъ, пролетѣлъ этотъ день, и мы не замѣтили какъ надъ морем настала ночь, и все погрузилось въ новыя краски — ярко-красныя, розовыя. Жаль расставаться было съ моремъ, по начался отлив, льды предупредительно застонали, словно говоря, чтобы мы уходили скорѣе къ берегу, и мы тронулись туда съ санками, на которые погрузили свою добычу и доставили на берег.

Въ эту ночь мы уснули счастливые, и всю ночь стояли перед глазами чудныя картины моря.

Когда я проснулся на другой день, то долго не могъ понять, почему это солнце утром вдруг оказалось на северо-западѣ, а не на юго-востокѣ, и только справившись съ хронометром, догадался, что проспать чуть не 20 часов, как легъ на берегъ послѣ охоты в морѣ.

И теперь еще все хотѣлось нѣжиться, и тѣло тянуло къ этой землѣ, въ немъ была не свѣжесть, а усталость. Самоѣды тоже были удивлены этому долгому сну, но это бывало с ними послѣ сильныхъ душевныхъ волненій, и он только смѣялись.

Былъ уже вечеръ, синее море снова передъ нами погружалось въ сумерки полярной, свѣтлой ночи, но уже не манило насъ. Нужно было бы двигаться, дневка наша очень уже затянулась, пора было поворачивать домой, но рѣшительно не было силы.

 "Ненастье будетъ" — говорили мои проводники; но я думалъ, что они ошибаются, что это просто случайность, усталость.

Кончилось тѣмъ, что мы два часа ѣли и пили на берегу, поѣдая добычу, данную намъ морем, и снова залегли спать. Спали безпробудно и наши псы, врастяжку на льду, вверхъ лапами въ воздух, пригретые на солнышкѣ, по временамъ потявкивая во снѣ, пошевеливая лапками, какъ бы преслѣдуя во снѣ звѣря. И казалось, спала съ нами Новая Земля, и только жило, поскрипывало своими льдами неугомонное море. Мы просыпались на минуту, чтобы осмотрѣться среди сна, опредѣлить время, и снова, какъ тюлени, погрузиться въ это блаженство.

Только на третій день, рано утром, проснувшись отъ безконечнаго сна, мы рѣшили, что пора намъ двинуться домой.

Передь самымъ отправленіемъ, когда были уже готовы санки и запряжены собаки, я взобрался на одну возвышенность, чтобы бросить послѣдній взгляд на ту страну, которая лежала теперь отъ насъ на сѣверь. Было ясное, тихое утро; море дымилось туманами, но берега Новой Земли ясно видны были въ необыкновенно прозрачномъ сегодня воздухе, не тронутомъ еще сильно лучами солнца. Передо мной еще разъ открылась знакомая уже полярная картина: на первомъ планѣ, въ видѣ высокаго острова, далеко выдвинувшагося въ это дымящееся море, стояли полуостровъ Крашенникова, по лѣвую его сторону была какая-то долина — не то заливъ, не то низменность, покрытая снѣгомъ; вдали торчали скалы обрывистаго берега съ темными вершинками, сопки, уходившiя къ сѣверу, какъ, маленькіе холмики; направо виднѣлись сегодня особенно ясно, благодаря павшимъ тѣнямъ, невысокія бѣлыя горы, въ видѣ покачнувшагося въ сторону сѣвера хребта съ вершинами, покрытыми сплошным ледниковым покровомъ. Дальше ледникъ взял все подъ свои прочные покровы, сравнял горы и возвышенности, заполнилъдолины. Ледяная земля, которая Богъ вѣсть когда откроется и обнажится изъ-подъ этого вѣчнаго льда и cнѣга!

Что-то вѣчное было въ этой картинѣ, которою подарилъ меня Карскій берег, въ минуты разставанія; но рядом съ этой вѣчностью что-то говорило в сердцѣ, что и эта страна не останется безъ человѣка впослѣдствія, что он и сюда проникнетъ, со своей предприимчивостью и жаждой наживы. А эта жажда уже просвѣчивалась въ разговорахъ моихъ проводниковъ, которые, какъ только просыпались на этомъ берегу, такъ снова и снова заводили тотъ же разговоръ: как бы попасть имъ на этотъ берегъ, на слѣдующій годъ, для будущей зимовки. Ихъ соблазняло, манило къ себѣ это море, открытое зимою. Съ надеждой, что не пропадутъ наши труды, что эта экскурсія толкнетъ сюда человѣка, что я попаду еще сюда и проникну еще далѣе къ сѣверу, я и оставилъ эту возвышенность, с которой любовался картиной сѣвера.

С радостными надеждами направился я послѣ того за проводниками къ югу. Но это были послѣдніе для нас дни радости, словно кто подсмотрѣлъ завистливымъ взглядомъ и сразу оборвалъ ихъ трудной, тяжелой дорoroll.

Навстрѣчу намъ двигались теперь самия разнообразныя затрудненія, какія только могутъ быть на этой землѣ в это время.

Яркое, блестящее солнце окончательно рѣшило растопить снѣra, чтобы мы завязли въ них ине воротились къ Маточкину проливу; ослѣпительный снѣг подбивалъ глаза, бросая въ нихъ цѣлыми снопами свои лучи и воспаляя даже рѣсницы; рѣчки словно пробудились от вѣчнаго сна, чтобы наполниться водою и заградить намъ путь окончательно; сугробы снѣга, по которымъ мы еще недавно свободно двигались, осѣли и грозили при неосторожномъ движеніи проваломъ въ бездонныя пропасти, и даже льды моря, по которымъ мы было хотѣли направиться, разсчитывая хоть здѣсь избѣжать затрудненій, оказались негостеприимными, представляя намъ на каждом шагу различныя преграды.

Это было отступленіе непріятеля, а не возвращеніе мирнаго путника домой; мы тонули въ снѣгахъ, проваливались въ ямы, брели по колѣно въ снѣгу, скользили по открытой мѣстности безъ снѣга, по мокрымъ, голым камнямъ; мы брали то одно направленіе, черезъ часъ возвращались, чтобы взять другое, и порою падали отъ изнеможенія и лежали какъ трупы.

Но болѣе всего донимала насъ слѣпота: мы почти ослѣпли въ этомъ путешествіи отъ страшнаго блеска снѣга, и в то время, когда нужно было всматриваться поминутно впередъ, чтобы избрать выгодное направленiе, мы съ трудомъ поднимали глаза, всматривались сквозь льющiяся слезы и двигались, какъ ослѣпшіе, стараясь смотрѣть только себѣ на платье. И при первой остановкѣ бросались въ снѣгъ, закрывались отъ этого убийственнаго свѣта и лежали часами, чтобы не видѣть только его, и дать глазамъ хоть маленькій отдыхъ.

А когда мы на другой день просыпались и только открываи глаза, ихъ рѣзало такимъ неимовѣрным образомъ, все окружающее расплывалось в таком бѣлесоватомъ яркомъ свѣтѣ, что нам казалось, что мы лишены уже зрѣнія, что мы погибли.

И только глазныя капли немного освѣжали наше зрѣніе, и самые темные консервы сохранили его. Теперь мы не довольствовались и темными стеклами, а прямо повязывали глаза темными тряпками и спускали ихъ на глаза, чтобы хоть сколько-нибудь предохранить зрѣніе отъ яркаго свѣта. А онъ лился день и ночь, все ярче и ярче, отъ сутокъ къ суткамъ, и мы молили небо, чтобы хоть встало противъ солнца облачко и закрыло его свѣть.

Перемѣнялась погода, небосклон покрывался облачностью, но становилось еще хуже: надъ нашими головами какъ будто был какой-то абажуръ, сквозь который разливался на все окружающее такой ровный свѣтъ, отъ котораго не было спасенія даже въ тѣни, и этотъ свѣтъ безъ тѣней был еще тягостнѣе для зрѣнія, которое не находило нигдѣ уже отдыха — ни подъ скалою, ни подо льдиной.

Тяжело вспоминать этотъ обратный путь, который словно нарочно хотѣлъ намъ показать всѣ лишенія здѣсъ для человѣка; мы двигались, какъ какіе автоматы, бросали вещи, коллекцій, чтобы только облегчить собакъ, которыя тоже страдали отъ свѣта, а когда начиналась непогода, мы, какъ звѣри, отлеживались подъ санками сутками, заносимые снова снѣгомъ. И порою казалось — прійди смерть, мы отдались бы ей, какъ неизбежному в жизни, безъ сопротивленія.

Такое затрудненіе длилось цѣлую недѣлю. У нас помутилось въ умѣ и въ глазахъ, мы уже отчаивались достичь Маточкина Шара и обрекали себя на дальнѣйшія лишенія, еще горшія этихъ; мы уже присматривали, гдѣ остановиться на весновку и заняться промысломъ, чтобы прокормить собакъ и себя хотя тюленьимъ мясомъ, и посматривали съ жадностью отъ голода на бѣдныхъ пуночекъ, которыя приветствовали насъ порой жалобнымъ пискомъ, охраняя дѣтей, какъ насъ выручилъ неожиданно отзимокъ.

Мы не узнали Новой Земли, этого Карскаго берега, проснувшись рано утромъ отъ мороза: берегъ былъ покрытъ сплошнымъ снѣгомъ, рѣчки затянуло наледями, и мы не вѣрили глазамъ, откуда намъ спустилось снова счастье. Благодаря этому неожиданному холоду въ маѣ мѣсяцѣ мы прибыли на Маточкинъ проливъ и увидали чумовище, которое уже не думали видѣтъ скоро.

Каким ничтожнымъ, жалкимъ, маленькимъ показалось оно нам с горъ, но какъ потянуло нась к человѣку, къ крову!

Мы нашли немного только осунувшуюся отъ заботы женщину; дѣти были, какъ птички. Дѣловъ томъ, что она не менѣе насъ страдала этом берегу: къ ней повадился ночами бѣлый мѣдведь, который такъ привыкъ кушать тюленье мясо и сало, заготовленное промышленниками, что даже устроился тутъ неподалеку на ночевки подъ скалою.

— Что же ты не палила въ него? — спрашиваю бѣдную женщину. Она улыбается и отвѣчает сконфуженно:

— Кремень испортился! Чакаю, чакаю, когда он ѣстъ, проклятый, тюленей, и ни искры! Убила бы непремѣнно его, если бы вылетѣла изъ кремня хотя одна искорка. Не поджигать же мнѣ ружье было полѣномъ?

В тотъ же день мы убили виновника, когда онъ, какъ ни въ чемъ не бывало, пожаловалъ тутъ ночью на зимовку.

Описывать ли нашъ обратный путъ по Маточкину проливу и западному берегу къ нашей колоні — Малымъ Кармакуламъ? Нѣтъ, это слишком тяжело вспоминать, даже послѣ столькихъ лѣтъ, проведенныхъ вдали отъ Новой Земли. Скажу только, что это было сплошное несчастье. Мы вязли в глубокомъ, рыхломъ весеннемъ снѣгу; тонули в занесенныхъ снѣгомъ трещинахъ; ложились и засыпали не разъ подъ снѣжую весеннюю бурю, заносимые сугробами, чтобы встать и снова увидѣтъ яркое весенее солнышко которое говорило о наступающей веснѣ, о болѣе лучшей, счастливой погодѣ. Нечего и говорить, что насъдовалъ голодь во все время пути, — страшный голодъ, когда не видишь кругомъ себя цѣлыми сутками ничего кромѣ снѣга, льда и камня холоднаго, когда покоряешься уже какому-то изнеможенію отъ голода и готовъ сунуться въ снѣгъ и тамъ навѣки забыться.

Какъ во снѣ помнится это странное наше шествіе за санками, которыя отказывались тянуть наши псы. Какъ во снѣ, помнятся и счастливыя минуты, когда, словно чудомъ какимъ, попадался нам бродячій олень. Руки дрожатъ, стрѣляя его. Не вѣрится въ счастiе, когда онъ свалится. Не стыдно даже себя, когда набрасываешься на него, какъ дикаръ, и пьешь его теплую кровь, сзывая на это пиршество дѣтей и женщинъ.

Мы явились въ Кармакулы только во второй половинѣ мая мѣсяца и, должно-быть, явились такі исхудалые, завѣтрѣлые, темные на лица, что при видѣ насъ отшатнулись даже видавшiе виды самоѣды.

Но все это скоро было забыто при радостном свиданіи, а когда мы повѣдали свои открытiя, то это смѣнилось небывалымъ восторгомъ. Мы не открыли полюса, мы не нашли новыхъ острововъ и странъ; но мы нашли еще кусочекъ земли, который несомнѣнно дастъ впослѣдствіи хлѣбъ человѣку. Самоѣды оцѣнили эти наши открытiя, и изъ нихъ тутъ же нашлись смѣлые, которые решили туда двинуться, навстрѣчу всѣмъ опасностямъ, лишь только бы утолить свою жажду охоты и промысла добытъ себѣ новый кусок хлѣба.