Последнее испытание ядерного оружия на Новой Земле

Занимаясь в течение ряда лет разработкой физико-математических моделей для прогноза радиационной обстановки при подземных ядерных испытаниях, мне было необходимо ощутить "живой" ядерный взрыв. Отчеты, которые мы имеем и пользуем в своих прогнозах, не дают полноты информации. Они — есть результат уже кем-то переработанных первичных материалов, обработки, при которой из ванны может быть выплеснут сам ребенок. Шли годы. Проводились испытания. А я же что-то прогнозировал, не зная толком явления. И вот в октябре 1990 года я впервые еду на испытания. Поэтому, главная моя задача в этой командировке состояла в том, чтобы на основе личных впечатлений обдумать физику процессов при сложнейшем геофизическом явлении — подземном ядерном взрыве — для последующего использования в работе.

Поездка была для меня чрезвычайно полезной. Добрым словом вспоминаю хозяев, с которыми работал — группу радиационных измерений во главе с Владимиром Германовичем Софроновым. С некоторыми из этих ребят, хороших профессионалов, добросовестных и симпатичных людей, в ходе работ я познакомился близко и до сих пор поддерживаю дружеские отношения.

Опыт был типовой и очень чистый в радиационном отношении. Через неделю на приустьевой площадке штольни намерили всего 20 микрорентгенов практически уровень фона в Ленинграде. Выхода радиоактивности в эпицентральной зоне тоже по существу не было. Технология обеспечения безопасности подземных ядерных испытаний отработана в России за десятилетия до совершенства. Опишу наиболее яркие для меня моменты и впечатления от подготовки к испытаниям и само испытание, в котором я был не только свидетелем, но и участником.

В один из первых трех дней моего пребывания в поселке Северном, когда я скучал, ожидая оформления пропуска в рабочую зону, гостеприимный заместитель начальника полигона Владимир Васильевич Выскребенцев пригласил меня на рыбалку.

Зимняя природа на Новой Земле (в начале октября настоящая зима) по своей красоте ни с чем не сравнима. Помню замерзший голубоватый водопад с темным шумным потоком падающей воды в середине естественной ледяной трубы, зимнее солнце, отвесные, высотой метров десять, скалистые берега узкой речки и крупные светло-серые в пятнах сильные рыбины, прыгающие на заснеженном льду, в изнеможении лежа, замерзая, беззвучно открывая и закрывая ярко-красные жабры.

Дня за два до опыта нужно было включить радиационные датчики на вершине горы, в глубине которой уже ждали своего момента "Ч" гениальные и страшные творения человеческих рук и разума. Мы втроем с подполковником Сергеем Васильевичем Пимкиным и молодым мичманом, фамилию которого запамятовал, наверх были заброшены вертолетом. Под свист ветра вид оттуда открывается величественный: хмурое небо, массивные горы в снегу, в том числе пик Седова, далеко внизу долина реки Шумилихи, вдали чернеет незамерзший Маточкин Шар, выглядывает из-за горы поселок Северный. Когда там уже закончили работу и, подключив телефоны к кабелю, сообщили об этом вниз Софронову, то узнали, что погода испортилась и вертолета для возвращения не будет. Смеркалось, ждать было нельзя. Съезжая по заснеженному склону от камня к камню, пришлось убедиться, что земля поката. Высота и крутизна приличные. Промахнешься мимо камня, не затормозишь — наберешь такую скорость, что улетишь вниз, к подножию, основания которого не видно. Жутковато. Страховочного снаряжения никакого, кроме сумки с инструментами у Пимкина, нет. В общем, когда нас целых и невредимых примерно через час отыскал внизу Софронов, выехавший на ГТСке на поиски, лицо у него было "белое", а слова он говорил "черные". Потом был вечер в гостинице в комнате у хозяев, жареная оленья нога и сто грамм для снятия напряжения. На следующий день я часа два зашивал штаны ватного спецпошива и благодарил Бога, что они такие прочные и не прорвались насквозь. Иначе на чём бы я доскакал до подножья горы? А ведь хозяева по этой горе ходили вверх и вниз неоднократно, выкладывая кабельные линии и устанавливая датчики — гражданские организации от такой работы отказались, они были не альпинисты. Так что когда я пишу о самоотверженности военных испытателей, я имею на то основания.

Ну и сама, конечно, боевая работа. В тот день мы с утра на КП автоматики, километрах в пяти от эпицентра, когда поступила команда: в поселок не возвращаться, сегодня бабахнет. Все участники на КПА были расписаны по вертолетам, стоявшим рядом на вертолетной площадке на случай экстренной эвакуации. За несколько минут до шести вечера, уже в сумерках, вертолетчики с треском раскрутили винты и были в постоянной готовности к вылету. По фургону с аппаратурой, где я находился, разнеслась команда: "Всем встать и за что-нибудь держаться!" Произошло искусственное землетрясение — мощный удар, фургон закачало так, что если бы мы сидели, то упали бы с табуреток и сильно ушиблись. И сразу пошла информация по развитию радиационной обстановки в штольне и на дневной поверхности.

Регистрирующая аппаратура была поразительно допотопной. Люди в фургоне просто считывали показания, приходящие от радиационных датчиков с различных позиций в штольне, на горе и в долине, а я сидел в центре в качестве графопостроителя, то есть с возможной скоростью наносил на миллиметровку серию кривых. Раз в пять минут в фургон заходил начальник научно-исследовательской части профессор, доктор технических наук Валентин Васильевич Чугунов, заглядывал через мое плечо и тут же убегал докладывать обстановку Государственной комиссии. Минут через двадцать - тридцать вертолетчики заглушили моторы: все благополучно. Через час после "Ч" напряжение окончательно спало: радиоактивные продукты удержаны в горе. Теперь, если выход и будет, то незначительный. В очередной раз глаза профессора уже подозрительно весело блестели.

Утром я вышел из фургона после бессонного ночного дежурства. Была поразительно красивая картина: тишина, штиль, небольшой мороз, свежий снег, белые вершины гор, окружающих долину реки Шумилихи, порозовели, а прямо перед нами наша гора выделялась на общем фоне темным серым пятном — тряхнуло ее здорово. Снег перемешался с камнями и пылью. Выбрался из фургона и Сергей Васильевич Пимкин, который провел со мной эту бессонную ночь, ставший теперь одним из моих близких друзей. Я полюбил эти края на всю оставшуюся жизнь, и это не просто слова.

В необычной обстановке, на базе нового реального восприятия процессов после взрыва, появились заманчивые перспективные идеи. Я убедился, какой богатый для теоретика массив первичных экспериментальных данных по динамике радиационной обстановки после взрыва в полной мере не осмыслен, не использован, остался в отвале на полигоне. От открывшихся возможностей дальнейшего развития аппарата прогнозирования захватывало дух. Я по возвращению домой совершил решительный, но опрометчивый поступок — по предварительной договоренности с командованием полигона попросил своих командиров о переводе на Новую Землю. Результат понятен: крепостное право. Жаль, что не удалось реализовать свой замысел. С другой стороны, как ни боролись за радиационную чистоту опытов, напоролись на мораторий и реальную перспективу всеобщего запрещения ядерных испытаний. Но и ежу пацифисту ясно, что ядерное оружие играет стабилизирующую роль, поскольку в мировой политике современном мире утвердился принцип: ядерную войну нельзя допустить. А иметь ядерное оружие и не испытывать его просто опасно. Но мои трудности не главное. Главное, что трудности испытывает сам ядерный полигон России.

Б.Н. Лазарев
Очерк из книги воспоминаний "Частицы отданной жизни"