Короткие месяцы

Несмотря на то что в Арктике число дней в месяцах такое же, как и в других широтах, длятся они здесь по-разному. От декабря к апрелю месяцы удлиняются, а от мая к августу укорачиваются. Долгая и суровая зима заставляет с каким-то особенным нетерпением ждать весны и искать мельчайшие ее приметы.

Обилие солнечного света и ослабление метелей можно считать первым признаком приближения полярной весны. Благодаря небольшому содержанию водяного пара и отсутствию пыли воздух в Арктике очень прозрачен. Лучи солнца греют, даже когда оно стоит невысоко, так как слабо поглощаются атмосферой.

B марте, когда температура днем держалась около -20°, при ясной тихой погоде на южном скате крыши уже появлялись крохотные сосульки. В апреле вокруг темных пятен грунта на южных склонах гор, сохраняющихся всю зиму вследствие сдувания снега, появляется узенький ледяной бордюрчик. Это тоже признак весны. Обычно около двадцатого апреля на этих пятнах грунта можно видеть пуночек, добывающих корм.

В конце апреля — начале мая вдоль берега пролива, где за зиму накапливается много черного шиферного песка, сдуваемого с гор, работа лучей солнца настолько бросается в глаза, что ждешь — вот-вот снег везде, так же как и здесь, не выдержит, превратится в губку, осядет, доживая последние дни.

Поглощая лучи солнца, черные частички шифера нагревались, отдавали тепло снегу и погружались в него, истачивая его поверхность глубокими порами. Но полоса снега, разрушенная шиферным песком, была невелика — всего пять - десять метров шириной, а за ней лежала не тронутая таянием снежная целина. И этот признак весны оказался слишком преждевременным. Проходили не только недели, но и месяцы, а весны, к которой мы привыкли, весны с теплым ласковым солнцем, бурным таянием, зеленеющими полянками и птичьим гомоном, все не было и не было.

Весну принес теплый воздух. Когда его приток стал постоянным и прерывался лишь непродолжительными заморозками, снег начал быстро исчезать. На льду он превратился в голубовато-зеленые озера снежниц, на горах обнажились черные и бурые поверхности.

В апреле и начале мая— время первой половины весны — мы стали много времени проводить на воздухе. Солнечные лучи, насыщенные на Севере ультрафиолетовой радиацией — следствие высокой прозрачности воздуха, — быстро превратили наши бледно-зеленые лица в коричневые. Такой плотный загар не встретишь и у южан. А чтобы приобрести его, нам достаточно было провести на воздухе день-два. Но, удивительное дело, стоило испортиться погоде и на несколько дней исчезнуть солнцу, наш загар снимало как рукой. Каким-то он был непрочным.

Окончание. Начало.

Столь интенсивное "загорание" объяснить нетрудно. Человек находится в Арктике в потоке если не двух, то почти двух солнц. Белейший снег отражает 90% падающих лучей, и этот солнечный душ снизу особенно необычен. Подбородок, нижняя часть носа, глазные впадины — все части лица, всегда находящиеся в тени, — здесь получают такую дозу облучения, которую они не могут перенести безболезненно.

От апреля, когда хорошая погода начинает все чаще и чаще манить на воздух, до августа (месяц смены) — период немалый. Тем не менее все мы считаем, что до отъезда на материк осталось — рукой подать. Логически обосновать такой оптимизм невозможно. Дни в это время становятся длиннее, но месяцы почему-то укорачиваются.

Вероятно, происходит это потому, что зимовка идет уже "под горку", полярная ночь и метели позади, а на календарь стараешься не смотреть, так как времени начинает не хватать.

Зимой многие дела под благовидным предлогом откладывались "на завтра". И не только такие, для выполнения которых требовалась сносная погода, но и многие работы, которые можно вести за столом. Я, например, запустил титрование проб морской воды, так как легко убедил себя, что при электрическом свете трудно точно фиксировать момент, когда заканчивается реакция замещения солей морской воды азотнокислым серебром. Этот момент определяется изменением цвета раствора. Но к тому времени, когда дни снова стали светлыми, к ящикам с пробами морской воды, накопленными за полярную ночь, прибавились ящики последних разрезов. Пора было засесть за приготовление химических "коктейлей".

Но как усидишь за столом, когда в коридоре кто-то кричит, что на улице "такая теплынь, что впору в свитере ходить". На деле оказывается, что ощущение тепла создалось потому, что затих ветер, температура же ни много ни мало -20°! Или, например, как не помчишься стремглав, наскоро накинув полушубок, услышав, что Фриц поймал двух клуш. Эти огромные непугливые чайки стали появляться у моей проруби в конце апреля. Сегодня Фриц поставил на льду капканы, просто насторожив их и оставив на льду без всякой маскировки. Не успел охотник подняться к станции, как в капканах уже бились две клуши. Показав всем птиц, сидевших у него на руках так же смирно, как сидят на базаре у торговок курицы, Фриц отпустил их на свободу.

В мае и июне клуши оживляли наше, вообще говоря, довольно безжизненное место. Пожалуй, наибольшее оживление вокруг чувствовалось в конце мая - начале июня, когда лед пролива усеивали нерпы.

Позднее, летом, изредка медленно пролетит ворон или просвистит пара быстрокрылых уток. Только лемминги и пуночки были нашими постоянными соседями. Но благодаря бедности животного мира редкие его представители, появлявшиеся в поле зрения, привлекали внимание и служили темой для разговоров.

Чем ближе к весне, тем больше становится поводов выскочить из комнаты на воздух и тем больше накапливается дел, которыми рано или поздно придется заниматься за лабораторным или письменным столом в часы, предназначенные для отдыха. И, забыв о недавних рассуждениях, что титровать при электрическом свете невозможно, я часами титрую с яркой лампой, не сомневаясь в точности результатов.

Конец полярной весны, который приходится на вторую половину мая — начало июня, B противоположность началу весны, всегда морозному и безоблачному, — пасмурный, с оттепелями, которые не прерываются и ночью. Значительный приход солнечной радиации, проникающей сквозь неплотный облачный покров, благодаря многократному отражению от снега и облаков вызывает заметное повышение температуры воздуха и создает временами то монотонное освещение, которое теперь называют "белой тьмой".

О трагикомическом знакомстве с этим атмосферным оптическим явлением в условиях предзимья во время поездки на Канкрин я уже рассказывал. Сейчас это освещение никого не подводило, так как от станции мы никуда не удалялись, а в пределах ее было много темных предметов, на которых мог адаптироваться глаз.

Поток рассеянного света, идущего буквально отовсюду, ослеплял в полном смысле этого слова. Без защитных цветных очков-консервов нельзя было появиться на воздухе даже на несколько минут. Но и в нашем небольшом коллективе нашелся человек, который решил, что законы писаны не для него.

— Подумаешь, нежности! Сроду никаких очков не носил, и отправился скрадывать нерпу на пролив. К обеду не пришел. Стали присматриваться. Видно-то как на ладони. Странно как-то вел себя охотник. Ходит зигзагами, а больше сидит. А главное, проделывает эти маневры на таком месте, где ни одной нерпы не видно.

Доктор первым сообразил, в чем дело. Пошел к охотнику и через час привел его под руку. Оказывается, парень заболел снежной слепотой — роговица глаз была поражена ультрафиолетовой радиацией солнца, то есть, попросту, произошел солнечный ожог глаз.

Заточенный в своей комнате, с плотно завешенным шторой окном, бедняга со стонами катался по кровати, уверяя всех, что его глаза полны песка. Три дня прошло, прежде чем "песок" перестал беспокоить глаза нашего охотника.

... При затишьях начиналось таяние снега. Когда затишье сменялось ветром, погода вновь становилась "бодрящей". При такой погоде появилось желание вернуться в натопленную комнату и даже... заняться поднадоевшим титрованием.

С половины июня, когда таяние стало интенсивным, переметание снега прекратилось, и я зажил легкой жизнью. Отпала необходимость ежедневно чистить прорубь. На поверхности воды за ночь появлялась лишь тонкая ледяная корочка. И хотя этот лед едва покрывал дно корзины, я по привычке отвозил его подальше от проруби.

С конца июня вода перестала замерзать, но однажды, опустив в прорубь батометр — прибор, которым я брал пробы воды с глубины двух метров, — я заметил, что на поверхность стали всплывать тонкие пластинки прозрачного льда. Что за чудо? Откуда он мог взяться? Оказалось, что теперь прорубь стала замерзать снизу; лед образовывал как бы ее дно.

Объяснялось это тем, что с началом таяния снега на льду пресная вода стала стекать в прорубь и постепенно заполнила ее. Температура пресной воды была близка к 0°, тогда как морская вода имела еще температуру несколько ниже -1°. Там, где воды соприкасались, и происходило образование пресной ледяной корочки толщиной около миллиметра. Явление это интересно не только с познавательной точки зрения. Тому, кто будет проектировать и строить различные промышленные водосбросы в полярные моря, придется вспомнить об этом явлении и подумать, как защитить сооружение от образования внутриводного льда.

В последней декаде июля пролив вскрылся и северо-западный ветер выгнал лед в море. Уплыла и моя прорубь с полурастаявшими валами снега, насыпанного за зиму, — результат ежедневного труда по ее очистке. Извлекла ли наука пользу из сведений, добытых мною таким тяжелым трудом? Увы, слишком часто вместо полновесных зерен находил я плевелы, но именно в такие дни и приходилось особенно усердно трудиться, отвозя бесконечные корзины снега.

Трудно точно определить рубеж между концом весны и началом лета. Едва в снежном покрове появляются проталины, на них расцветают цветы. Цветы — это весна. И вдруг срывается пурга и цветы исчезают под снегом. Но вот вновь теплеет, и цветы как ни в чем не бывало весело смотрят на свет своими неяркими венчиками.

Как ни беден растительный мир арктической пустыни в сравнении с миром животных и птиц, тоже не очень богатым, он давал нам больше объектов для наблюдений. Свежие поросли начали появляться в конце мая, а через неделю на проталинах уже зеленели мхи, пробилась осока и раскрыли свои венчики фиолетовые камнеломки. И, что особенно всех поражало, над цветами загудели шмели.

Наконец снег сошел, впрочем, не совсем, так как пятна его в складках гор остаются все лето. Этот момент некоторые ученые и считают началом лета. Но и в июле, летнем месяце, снег иногда опять сплошным слоем покрывает и цветы, и бурую от рождения травянисто-моховую тундру. Покрывает ненадолго, но разве так бывает настоящим летом?

Непривычны для нас причуды полярного лета. И хотя и сход снежного покрова, и цветение тундры, и наступление относительно теплой погоды — все это признаки полярного лета, наиболее характерным для него метеорологическим признаком является, пожалуй... туман.

"Везде туман, туман и ничего более, куда ни посмотри. Он ложится на такелаж и влажными каплями стекает на палубу. Он ложится на платье и, в конце концов, промачивает его насквозь. Он ложится на сердце и душу, и пасмурно становится на душе, как пасмурно все вокруг", — писал Ф. Нансен.

А двадцатью пятью годами позднее Г. Свердруп записал на борту "Мод" в свой дневник: "Лето убийственно своим серым однообразием. Солнце совсем не заходит, но увидеть его почти невозможно. Только в полуденное время можно угадать, где оно находится. Освещение в течение круглых суток одно и то же. День распределяется по часовой стрелке, а не по солнечному свету. Нет, лето в плавучих льдах не такое время года, чтобы о нем вспоминать или жалеть".

Нансен и Свердруп пишут о лете пишут о лете среди плавучих льдов, где вследствие натекания теплого воздуха на холодное море низкая облачность и туман были едва ли не ежедневными гостями. На Матшаре в июле и августе было по пятнадцать дней с туманом. Несколько меньше, чем в открытом море, но в три раза больше, чем во внутренней части острова.

Мы, жители морского побережья, не испытывали того гнетущего воздействия тумана, которое он оказывает на людей, живущих на корабле. Для них туман — это потерянный день в пути к цели, а такие дни летом следуют один за другим, нередко неделями. Мы жили на земле, и день с туманом лишал нас только возможности следить за состоянием льдов. В остальном же он нам нисколько не мешал. Пожалуй, даже помогал, так как скрывал от нас соблазны, зовущие на воздух. При тумане не раздавались крики:

— Эй, ребята, гляди, гляди, что это там плывет?!

И хотя чаще всего оказывалось, что на льдине плывет всего-навсего бревно плавника, на выяснение этого важного вопроса иногда тратилось полчаса.

Июль и август были месяцами штурмовщины на станции. В 1930 году такого слова не знали, но суть дела от этого не меняется. Все, что не было сделано за десять месяцев зимовки, надо было завершить в эти месяцы. И, как бы ни были часты туманы, на грустные размышления времени не хватало.

Июнь был первым месяцем, когда средняя месячная температура оказалась положительной. В начале месяца еще подмораживало и ночью температура падала до -8°, а в конце месяца, днем, она повышалась до 6°. Одинаково часто выпадали как снег, так и дождь.

Июль — разгар лета. Этот месяц принес два рекорда. В один из дней термометр показал 15° тепла. Но не успели мы раздеться, чтобы принять на крыльце солнечную ванну, как юго-западный ветер сменился северным и столбик ртути упал до 3°. Но в июле не было ни одного заморозка, хотя мокрый снег все-таки шел один раз. Необычным был и ветровой режим месяца, как правило, отличающегося преобладанием умеренных ветров. "Наш" июль был бурным — пятнадцать дней с сильным ветром, скорость которого достигала 24 м/сек., а продолжительность 72 часа. Таких продолжительных сильных ветров не было и зимой. Дожди, мелкие и нудные, не прекращались целыми днями. Ливней, свойственных лету средних широт, не было ни разу, не гремели над Матшаром и грозы. Владимир Юльевич Визе пишет, что мезенский промышленник Федор Рахманин, проведший на Новой Земле 49 лет, только три раза за все эти годы слышал гром.

В августе дважды выпадал снег. Неприятны эти летние снегопады. Все покрывается липкой снежной кашей. Ходить становится опасно, того и гляди сломаешь ноги, поскользнувшись на покрытых снегом камнях. Сапоги, которые в дождливую погоду никогда не промокали, при ходьбе по мокрому снегу неожиданно промокают и становятся как тряпочные. Только цветы, выглядывающие из-под снега, не расценивают летний снегопад как исключительное событие.

Но выпадают летом деньки, которые вспоминаются и сейчас. Битый лед, дрейфуя с течениями, проникает далеко в глубь пролива. В тихие летние дни, в полную или малую воду при смене приливов, тишина воцаряется и на водной глади.

Льдины, двигавшиеся до этого с грозным шуршанием, замирают. Лед разрежается, распространяясь по всей поверхности пролива. Если в такое время подойти к проливу и прислушаться, ухо уловит чудесную музыку капель, падающих на зеркальную поверхность воды с высоко всторошенных льдин.

Звук каждой капли — чистый, звенящий, непохожий на звук соседней, потому что капли падают с разной высоты. По-разному звучит музыка этого исполинского "гидрофона" в ясные, пасмурные, а особенно в туманные дни, когда звуки несколько приглушенно льются из серой пелены, лишенной всех привычных измерений.

B конце июля у нас побывали промышленники из Поморской. Благодаря им мы получили возможность рассмотреть морского зайца с самого близкого расстояния, что не удалось сделать осенью. Нашел разрешение и давний спор, можно ли досыта накормить полярную собаку. Накормить так, чтобы она отказалась от еды.

Промышленники не хотели убивать зайца. Ехали охотиться на гусей. Для засолки птиц на карбасе стояли две бочки. Но заяц так упорно преследовал карбас и так назойливо высовывал усатую голову у самого борта, что надоел всем. А может быть, и не выдержала в ком-нибудь душа охотника. Зайца застрелили и решили привезти нам в подарок.

Общими усилиями весившего около полутонны зайца выволокли на берег. Разумеется, возникли воспоминания о неудачной осенней охоте.

— Эй, Михалко, не твоего ли это зайца трахнули?

— Этот не убежит!

Подобные замечания так и сыпались со всех сторон. Фриц снял с зайца шкуру вместе с салом, повар забрал к столу печенку, а багровую тушу решили оставить на сутки на берегу. Посмотрим, что из этого получится. Предварительно тушу надрубили в нескольких местах, чтобы собаки могли с удобством приступить к трапезе за этим обильным столом.

"Гостей" дважды приглашать не пришлось. Не прошло и минуты, как вокруг зайца закипел бой. Вайгач, Сынок и Нерпа, наши "номенклатурные" псы, пожелали получить зайца в полную собственность. Но добыча была слишком велика. Это не кость, которую можно прикрыть своим телом и, взъерошив загривок и ощерив пасть, сказать своим видом: — А ну-ка, попробуй отними!

Пока Вайгач метался от хвоста к голове зайца и обратно, тщетно пытаясь отогнать вцепившихся в тушу собак, они уже успели заморить червячка, тогда как у него еще и маковой росинки в пасти не бывало. Наконец, видно, сообразил жадный пес, что еды хватит на всех, и набросился на мясо.

Не знаю, опытом или теоретически это установлено, но ездовая собака — единственное из домашних животных, которое, как почему-то считается, должно довольствоваться одноразовым питанием. Собаки на этот счет держатся другого мнения. Проведенный нами опыт подтвердил это.

Грызня и недовольное рычание вокруг зайца по мере насыщения прекратились. Доступ к туше получили даже щенки. По неопытности они принялись облизывать резиновой плотности ласты и натужно тянуть сухожилия.

Примерно через полчаса почти все собаки наелись до отвала. Но "отвалившись", они отходили от туши на десяток шагов, и, постояв в нерешительности, лениво возвращались и вновь принимались за еду. Навстречу обжорам пришла природа. Переполненные желудки уже не в состоянии были удерживать огромное количество пищи. Освобождая их, собаки обессиленно валились на землю и впадали в дремоту. Беспокойство за судьбу оставшегося мяса все же заставляло их первое время при каждом звуке открывать глаза, но сон брал свое и они крепко засыпали.

А как приятно было после пробуждения увидеть рядом гору мяса и вновь набить им желудок! Пир в древнеримском духе продолжался весь день. Ни одна из собак, за исключением еще не знавших голодовок щенков, не отошла от туши и на сто метров.

Когда мясо разрубили и убрали в недосягаемое для собак место, пир сменился заговеньем. Доедали то, что за это время выбросили желудки. Вновь закипели драки и началась грызня.

А на следующий день всех собак можно было видеть на их излюбленном месте у крыльца. Валяясь на нагретом солнцем шиферном сланце, они лениво приподнимали головы при всяком скрипе двери — не Петрович ли с ведром помоев? Тот, кто держит ухо востро, получит вкусный кусочек, который там может оказаться. Но открытый на всякий случай один глаз закрывается. Прошел Тимоша, оставляя за собой струю неприятного для собачьего обоняния запаха машинного масла и бензина.

Чем ближе отъезд, тем больше обнаруживается дел. Готовясь сдать смене приборы и все дела по своей специальности в ажуре, не забывали мы, что в таком же ажуре должна быть сдана и вся станция. Хозяйственный Федор Николаевич не допускал захламления территории. Все вещи имели свое место, и мы строго соблюдали заведенный порядок. Но собак научить порядку не удалось.

Коровьи головы, как известно, состоят не из мякоти. Поэтому повсюду на территории станции валялись "детали" коровьего черепа. Получив от Фрица суточный паек, как приятно уединиться с куском мяса и, не спеша съев его, на десерт грызть кость до тех пор, пока не устанут челюсти. Места этих уединений и отмечали кости, усеивавшие наш "двор". Другим видом мусора являлись консервные банки. Казалось бы, что могло остаться в банке, которую, опорожнив, тщательно сполоснули кофе из чайника или супом из кастрюли; но яростные драки из-за банок свидетельствовали об обратном. Длинный язык извлекал из потайных уголков банки вкусные капли. Иногда приходилось оказывать помощь особенно усердным псам, засунувшим нос в банку так глубоко, что вытащить его обратно сами уже не могли — острый край банки впивался в морду.

Федор Николаевич, Фриц и доктор целыми днями пропадали в складах и кладовых. Там всегда царил порядок, и нам казалось, что там и делать нечего. Но все трое приходили в столовую усталыми и измученными. Перед сдачей станции приходится все вновь пересчитывать, перевешивать, а для этого переносить с места на место.

Инвентаризация моего гидрологического имущества заняла немного времени, только мытье бутылочек из-под проб воды было долгой и трудоемкой работой. Занимался я ею на берегу ручья. Поэтому немало пришлось сделать рейсов между домом и ручьем с ящиком бутылок на спине.

Между делом все приводили в порядок выездной гардероб. На веревках, где раньше развевались на ветру песцовые шкурки, теперь проветривалась одежда. При ярком свете полярного дня каждый обнаружил в ней много изъянов. Они стали особенно заметны после того, как кителя и брюки побывали в бидоне с бензином, специально приготовленным Тимошей для химчистки. Отворачивая нос от ядовитых паров, мы усердно перемешивали брюки палкой. Бензин удалил пятна, но зато резко подчеркивались все выношенные места. Когда, после длительного проветривания, брюки становились взрывобезопасны, выношенные места маскировали тушью и отпаривали.

Когда дело дошло до обуви, выяснилось, что никто не догадался привезти гуталин. В энциклопедии нашли рецепт и сварили гуталин. Получился отличный. Прельстившись блеском, который приобрели мои ботинки, я решил почистить гуталином кожаную куртку. Результат был столь плачевен, что пришлось прибегнуть к универсальному бензину, чтобы удалить гуталин. В результате применения этого сильного средства куртка перестала пачкать, но приобрела цвет, который все определили как серый в яблоках.

Этот доставивший мне огорчение эксперимент привел зрителей в неописуемый восторг. Такова уж природа человека. Подтрунивать над комичным положением, в которое попал твой ближний, зазорным не считается. Через день и я потешался над Тимошей, узнав, что, зазевавшись, он оставил след утюга на брюках.

За неделю до прихода "Таймыра" засели за отчеты. Я тогда не был умудрен в таких делах и, прежде чем составил отчет, немало пососал карандаш, обратив глаза к потолку. Отчет пришлось старательно переписать дважды: для Убеко-Север и для станции (пишущих машинок тогда на станциях не было). Оставление копии отчета на станции давало возможность сотрудникам новой смены учесть опыт предшественников. Теперь почему-то эта хорошая традиция забыта.

Прихода "Таймыра" ждали, как ждут только в Арктике, — страстно, с нетерпением, тщательно скрываемым под внешним равнодушием. Но о чем бы ни заходил разговор в эти два последних месяца зимовки, он сводился к скорому приезду смены, к планам жизни "на материке".

За завтраком, когда приходил радист с принятыми утром телеграммами, воцарялось выжидательное молчание, продолжавшееся, пока Федор Николаевич просматривал почту.

— Все еще стоит под погрузкой, — отвечал он на наш немой вопрос и добавлял, точно оправдывая "Таймыр": — Помните, как мы в прошлом году не могли оторваться от стенки? То одного, то другого нет...

Но наступил день, когда по сияющему виду радиста все поняли, что долгожданное событие произошло. — Вышел, наконец! — сказал Федор Николаевич, взглянув на телеграмму.

И как тщательно ни рассчитывали мы время прихода "Таймыра", появление судна на нашем рейде оказалось таким же неожиданным, как и наше прибытие в прошлом году. Все повторилось вновь. Гудок разбудил собак, а их лай и завывание — нас.

В доме поднялась невообразимая сутолока и беготня, захлопали двери. Одеваясь в спешке в нашем темном коридоре, мы натыкались друг на друга. Наконец кто-то сообразил настежь открыть оба входа в дом. Собаки расценили это как приглашение в гости и, воспользовавшись тем, что на них никто не обращал внимания, даже затеяли драку в кают-компании.

С оружием в руках мы столпились на берегу, не зная, уместно ли салютовать смене, когда катер с карбасом на буксире уже подходит к берегу. Оказалось, что мы спали крепче своих предшественников, всe же встретивших нас на борту "Таймыра". Смущенные, похожие в своих засаленных и драных ватниках на банду с большой дороги, мы стояли, держа в руках берданы.

Торжественной встречи не получилось. Надо хотя бы помочь товарищам выгрузить вещи, а не стоять, переминаясь с ноги на ногу. Десять минут ушло на рукопожатия, знакомство и разгрузку карбаса. А еще через несколько минут я вел к себе будущего хозяина моей комнаты, пыхтя под тяжестью огромного чемодана и с трудом удерживая под локтем свертки, то и дело пытавшиеся выскользнуть оттуда.

Моим соседом по комнате стал Матвей Лебедев, или Мотя, как все его звали. Он был аэролог и должен был, по установившейся традиции, поселиться в комнате Вильгельма. Но гидролог Толя Чувашев — товарищ Вильгельма по университету — отправился к нему, нарушив традицию. Вместе с Чувашевым устроился у Вильгельма и метеоролог Володя Столяров. В комнате Александра Владимировича для второго человека места не было. Мотя, высокий, несколько рыхловатый, но подвижный и веселый блондин, работал до отъезда на зимовку в Главной геофизической обсерватории, и, хотя общих знакомых у нас не было, тем для разговора в первые часы знакомства нашлось в изобилии.

По неписаному правилу хозяин не уступал гостю свою кровать. Для гостя имелся запасной матрас. Истомленный авральной работой "гость" расстилал этот матрасик у кровати хозяина комнаты и, едва его голова касалась подушки, засыпал богатырским сном. Хозяин же, лежа на панцирной сетке в мягкой кровати, часами кряхтел и ворочался, прежде чем заснуть. Как-никак, а зимовка сказывается на нервах.

Уделом новичка в течение по крайней мере месяца будут только авралы и авралы. И даже тогда, когда он останется полновластным хозяином комнаты, он еще долго не сможет оценить великолепия двух матрасов, покрывающих койку. Двенадцать - четырнадцать часов физической работы даже голую лавку будут превращать в райское ложе.

Первые две-три ночи для хозяина комнаты и его гостя проходят без сна. Это ночи взаимных вопросов и ответов. Одному хочется знать, как живут "там", другому — как живут "здесь". Мне в прошлом году пришлось провести на матрасике только четыре ночи. Нашим сменщикам предстоит спать рядом с кроватями две-три недели. "Таймыр" идет Карским морем к мысу Желания. Там будет выбрано место для постройки давно запланированной радиометеостанции. Обратно судно пойдет с гидрографическими и гидрологическими работами, также вдоль восточного побережья Северного острова Новой Земли.

Магнитолог И. В. Кудрявцев, аэролог М. Д. Лебедев, метеоролог В. М. Столяров и гидролог А. И. Чувашев — таков был состав геофизиков новой смены. Все примерно в возрасте 23-25 лет, поэтому в их взаимоотношениях отсутствовала та возрастная субординация, которая была у нас. Все они были дружными, веселыми ребятами и рассматривали свою поездку в Арктику несколько в романтическом свете. Они жаждали приключений и были готовы на подвиги. При этом у них не было предубеждения против "досадной обязанности" заниматься прозаической работой; они усердно тянули лямку вагонетки и храбро подставляли спины, когда на них "наливали" пятипудовые мешки угля.

Помню, что когда после первых минут встречи с нашими сменщиками я стал нагружаться вещами Матвея, он сунул мне под мышку полуметровый широкий нож в брезентовом чехле. Такие же ножи я заметил и у его товарищей.

— Что вы собираетесь делать этими ножами? — спросил я. Матвей смутился и перевел разговор на другую тему. Собирались ли они вспарывать брюхо белым медведям, заправлять капканы или строить снежные хижины, — для всех этих целей ножи годились. Во всяком случае тот, кто приобрел кавалерийский винчестер и проносил весь год в кармане два патрона к нему с пулями в мельхиоровой оболочке (только для медведя!), не осудил и не стал высмеивать приобретение новичков.

Кроме ножей, у всех геофизиков были охотничьи ружья, порох, дробь и запас пуль-жаканов, предназначенных для медведей. Как ни утомительны были авралы, все же они находили время, чтобы побродить с ружьем по берегу, охотясь на нерп. Результаты охоты были столь же неудачны, как в свое время и у нас.

Зайдя однажды в комнату, я застал Матвея за снаряжением патронов. Делал он это второпях и таким способом, что у меня мурашки пошли по спине. Держа в руках уже снаряженный патрон, Матвей вколачивал в него пистон деревянным молоточком, держа при этом патрон отверстием к животу. Это была непреднамеренная, но явная попытка совершить самоубийство. Едва я раскрыл рот, чтобы разразиться нравоучениями, Матвей, собрав патроны в карман, выскочил за дверь, крикнув: — Уже все, забыл вставить пистоны перед зарядкой! — Он торопился, очевидно, его поджидала нерпа. Кто знал тогда, что через полгода другая случайность отдаст его в руки смерти!..

Из зимовщиков новой смены общее внимание сразу привлек доктор. Едва он ступил на берег, как мы единодушно решили, что в своем коллективе он займет то место, которое у нас принадлежало Александру Владимировичу. Непосредственность, беспомощность, а порой и наивность, которую он проявлял в практических делах, были у него так же естественны, как и у нашего дорогого Александра Владимировича.

Морской врач, он тяжело перенес трехсуточное плавание с очень умеренной качкой, но при общипанном виде держался весьма важно, даже заносчиво. Едва у него унялась дрожь в коленях и прошло головокружение — последствия качки, как он взялся за изготовление порошков от качки для нас.

— Почему же вы, доктор, сами не воспользовались такими порошками?

— Видите ли, вот досада, забыл об этом чудесном средстве, закрутившись перед отъездом, а в судовой аптечке не оказалось нужных лекарств. А вот здесь, принимая от Николая Михайловича аптеку, нашел все, что нужно, и решил вас избавить от неприятностей на обратном пути.

Незаметно прошли три недели, и "Таймыр" вновь появился на матшарском рейде. Наконец настал день, когда мой неизменный ивовый кофр, на этот раз туго набитый, был извлечен из-под кровати и перенесен вместе с другими вещами на карбас.

Торопливые, но трогательные прощания с товарищами. Катер натягивает буксир, и берег, на котором нам знаком каждый камешек, начинает удаляться. Собаки поднимают дружный вой. Подвыпивший Фриц горько плачет. Обе искренни стороны в проявлении своих чувств. Да, такую добрую и заботливую няньку, какой был для собак Фриц, они найдут не в каждой смене.

На этот раз почти все мы разместились в красном уголке. Каюты были заняты учеными и гидрографами. Спали, разостлав матрасы на полу, на лавках и даже на столе. Александр Владимирович, Анатолий и я, проделав путь на Матшар на боку, теперь впервые по-настоящему увидели бурное море. Но странное дело, несмотря на качку, мы держались молодцом и не пропустили ни одной трапезы. Не произошло ли это оттого, что в наших карманах лежали "порошки от качки"?

Каждый новый день, а когда вошли в Белое море, то и каждый час, приносили новые впечатления. Все воспринималось с какой-то необычайной остротой, все казалось новым. "Вон там видна настоящая зеленая трава! А вот и лес! Смотрите! Смотрите!" — ежеминутно кричал кто-нибудь, находя все чрезвычайно интересным и важным. Тральщики с белым облаком чаек над ними, порожние лесовозы, идущие с большим креном, точно вприсядку, под аккомпанемент ударов винта, лопасти которого лишь на две трети покрыты водой. Лесовозы, загруженные до труб желтым, как воск, лесом. Рыбачьи ёлы, а ближе к устью Двины и юркие моторные лодки... Все это когда-то было уже? Да, было, год тому назад. Но тогда мы шли навстречу Неизвестному. Теперь зимовка осталась позади, мы вкусили от древа познания Арктики, и большинство из нас полюбили эту суровую, но прекрасную страну. Мы не говорили об этом вслух, но думали — может быть, не прощай, а до свидания, Арктика?!