Петрович

Домашние животные, становясь продуктами питания, переходили в руки повара Якова Петровича. Справедливо утверждение, что повар на зимовке по своей роли в жизни коллектива занимает второе место после начальника. От качества его продукции в значительной степени зависит здоровье и уж наверняка — настроение зимовщиков. К сожалению, Яков Петрович не нашел пути к нашим сердцам ни содержимым своих кастрюль, сковородок и противней, ни своим отношением к нам. Обязанности свои он нес исправно и готовить умел, но любви к делу не было, а столующихся Петрович, как мы его звали, считал ордой тунеядцев, которым, что ни брось или плесни в тарелку, все будет хорошо. Был к тому же наш повар раздражителен и неопрятен. Черные его глаза частенько злобно сверкали из-под густых седых бровей.

Со стороны посмотреть, впрямь не найти на станции более занятого человека, чем Петрович. Раньше всех встает, позже всex ложится. Всегда на камбузе, и редко видишь его сидящим у стола. Крутится то у плиты, то у русской печи, а в результате этих трудов на столе изо дня в день все тот же суп из солонины и огромные, в ладонь, котлеты. Котлеты были всегда так пропитаны маслом, что прежде чем есть, их приходилось вилкой отжимать. Без удовольствия люди входили в кают-компанию в часы еды. Приятные неожиданности их здесь никогда не встречали.

Немало пришлось воевать коллективу с Яковом Петровичем, но завоевания были невелики. В пылу дебатов кричали обидные слова.

— Что же, ты обеих коров собираешься перемолоть в мясорубке на котлеты?

— А ты скажи слава богу, что тебе тут доводится каклет попробовать. Домой приедешь и забудешь, какие они есть — каклеты.

В конце концов отвоевали куцую конституцию. Повар был вынужден принять меню, разработанное доктором при участии лиц, понимавших толк в еде. Каждый день недели стал заявлять о себе своеобразным гастрономическим букетом. Вскоре каждый, выйдя из своей комнаты в коридор, мог определить без календаря, какой наступил день недели. Когда по дому распространялся чарующий северян крепкий дух "трешшочки", значит пятница. Зловещее шипение "каклет" доносилось по понедельникам и четвергам. Характерные звуки, раздававшиеся при взбивании клюквенного мусса, знаменовали приход воскресенья. Кухня стала астрономической обсерваторией. Увы, это прекрасное меню больше уже не удалось разнообразить до новой смены.

Были у Якова Петровича две слабости. Умел и любил он художественно раскладывать закуски и рассказывать различные истории из своей жизни. Наш довольно однообразный набор продуктов не давал расцвести в Петровиче таланту буфетчика. Но когда в пятницу к треске он подавал блюдо с холодными овощами: картофелем, свеклой, морковью, солеными огурцами и капустой, — рука не поднималась, чтобы разрушить эту чудесную мозаику. Обычно призывали самого Якова Петровича, и он с довольной улыбкой наделял всех гарниром.

Как-то выяснилось, что искусству готовить закуски он выучился, проходя действительную военную службу в офицерском собрании, где от кухонного мужика поднялся до буфетчика. Узнали мы также, что, отбыв солдатчину, он до революции был предпринимателем — держал ассенизационный обоз. Оба обстоятельства дали критикам Петровича аргументы, которыми они впредь и оперировали, когда возникло недовольство питанием.

От первой слабости Петровича коллектив, пожалуй, только выигрывал. При умении можно было бы повернуть на общее благо и вторую его слабость. Особенно любил рассказывать Петрович, когда все живое внимало ему затаив дыхание. (Видимо, в одну из таких минут самозабвения и выдал он тайну своих прежних занятий, чем воспользовались недруги его.) Если этого рассказчика слушать да похваливать, то нет случая лучшего, чтобы выпросить на завтра отбивные с маринованной капустой или венскую сдобу, благоухающую ванилью.

Кухня на небольшой зимовке — наиболее привлекательный уголок. Здесь всегда тепло, уютно, плавают аппетитные запахи. В ожидании обеда иногда удается перехватить лакомый кусочек. Любят полярники между делом зайти в кухню, погреться, выкурить папироску. А когда соберутся три-четыре человека, как не завязаться разговору. Бывало такое и на нашей кухне, которую мы никак не могли привыкнуть называть камбузом. Но стоило о чем-либо заговорить, как тема вызывала у Петровича ассоциации и, перебивая рассказчика, он завладевал инициативой. Рассказывал он, не бросая дел, — то подкладывал в плиту уголь, то снимал крышки с кастрюль, пробуя их содержимое. Только когда молол мясо, прекращал работу и говорил, облокотившись на мясорубку. Разговор при этой работе вызывал у него удушье.

Интересны были не сами рассказы Петровича, а его манера рассказывать. Иногда это было целое театральное представление. Главным в событиях считал Петрович не их суть, а динамику. Даже если речь шла о том, что сидел он с приятелем на берегу Двины и глядел на проходящие суда, Петрович садился на скамейку и говорил:

— Вот здак сидел Фаддей, а эдак, — он подвигался немного, — сидел я.-

Когда завладевал вниманием кто-либо из сидевших в кухне, повар начинал сердиться. Ворча, что если ему будут мешать, "сами же голодными насидитесь", он выгонял всех из своих владений. А когда увлекшиеся собеседники начинали отмахиваться от него — подожди, мол, дай договорить! — Петрович прибегал к коварному, но безошибочно действовавшему средству. средству. Незаметно бросал он щепотку черного молотого перца на раскаленную плиту и с показным рвением занимался каким-нибудь делом. Через минуту у всех начинало першить в горле. Что такое? Раздражение горла переходило в кашель, и гости один за другим, не понимая причины удушья, выскакивали в коридор, а потом и на улицу.

Как-то раз Петрович переборщил и дал такой газ, что, как ни крепился, и сам под общий хохот выскочил вслед за выкуренными гостями. Посинев от ядовитого дыма, он долго и тяжело откашливался, держась за дверной косяк. Кажется, после этого случая Петрович уже не предпринимал химических атак.

Зимой да, пожалуй, и в течение всего года многие ходили в свитерах, которые мы получили в качестве дополнительного полярного обмундирования. Рубашки обычно меняли через неделю, свитер же носили, не ломая голову, чист он или грязен, по месяцу, а иногда и больше. Но большинство стирало его раз в месяц. Петрович впервые выстирал свой свитер через полгода после того, как надел его в Архангельске. И может быть, вообще бы не стирал, не разразись из-за него скандал. Поднял его помешанный чистоте или, вернее, страдающий болезненной брезгливостью Володя.

Петрович имел привычку вытирать руки о грудь. Вероятно, если бы он работал в фартуке, свитер не пострадал бы от этой привычки, но почему-то Петрович фартуки не носил, хотя они и имелись на складе. Вероятно, он избегал их надевать, так как на белом очень заметна грязь, а стирать фартук должен сам повар. Так вот, он вытирал руки о грудь, и нет ничего удивительного, что очень скоро свитер покрылся панцирем из грязи. Вид повара в столь грязном одеянии бросал тень на его продукцию, и не только Володя, но и другие, вспомнив об этом панцире, клали ложку на стол.

Но в конце концов удалось устранить и этот недостаток: Петрович свитер выстирал и разыскал где-то клеенчатый передник. Правда, к стирке его побудила угроза Володи забрать свитер ночью и спалить в печке.

Страдалец, замученный работой, таким казался себе Петрович. В этом он неустанно пытался убедить и нас. Ореол мученичества Петровича развеял в прах повар смены 1930 года Николай Никитич. В этом году две смены — старая и новая — долго жили вместе. Народу было много, и питаться пришлось в две смены. Казалось бы, повара должны были сбиться с ног, так как за столом сидели почти круглые сутки. Но однажды, когда наш Петрович прихворнул, нам пришлось увидеть "чудо". В кухне остался один дядя Коля, как звали повара новой смены. Несмотря на то что дядя Коля чаще находился на берегу, где он палил из берданы по нерпам, или посиживал на крыльце, изумляя псов игрой на балалайке, чем готовил на камбузе, еда была вкусной и трапезы начинались минута в минуту, под бой рынды, как требовал того морской ритуал.

Вот и сравнили мы в эти дни работу дяди Коли, успевавшего обслуживать две смены да еще и отдыхать, с работой нашего "перца", торчавшего в кухне безвыходно по 16-18 часов.

Петрович был старшим по возрасту среди зимовщиков, но, имея недоброжелательный характер и множество других недостатков, не завоевал уважения коллектива ни своими сединами, ни работой. С Петровичем постоянно приходилось воевать. А отношения с ним между боями можно было определить как вооруженный нейтралитет.

Продолжение — Канкрин