В стране полуночного солнца

ГЛАВА XXIII. На Новой Земле.

И на палубе, и в лаборатории "Андрея Первозванного" шла та суетливая работа, которая, всегда предшествовала большому рейсу. Мы завтра уходим в море недели на 2-3 с заходом на Новую Землю. На этот раз наш доктор тоже принимал деятельное участие в сборах.

Была половина июня. В это время еще ни одно судно не заходило на Новую Землю; с сентября прошлого года она была отрезана от всего культурного мира. Мы думали, что обитателям этого острова может понадобиться наша помощь и прежде всего помощь врачебная. Вот почему доктор, отвоевав себе часть шкапа, наполнял его всякими медикаментами.

"В стране полуночного солнца. Воспоминания о Мурманской экспедиции" — книга Константина Ягодовского, советского географа, путешественника и заслуженного деятеля науки. В 1899–1901 гг. К. П. Ягодовский принял участие в работе Мурманской научно-промысловой экспедиции на пароходе "Андрей Первозванный" под руководством известного ученого-зоолога Н. М. Книповича. Мурманская экспедиция, организованная Комитетом для помощи поморам Русского Севера, стала одним из важнейших событий в изучении рыбных богатств региона и положила начало комплексным научно-промысловым исследованиям Баренцева моря. В экспедиции К. П. Ягодовский вел дневник, который и лег в основу книги. Здесь приведена глава с рассказом о посещении "Андреем Первозванным" Новой Земли.

Новая Земля состоит из двух островов, из которых северный необитаем, а на южном живут самоеды, переселенные туда Архангельской администрацией из устьев реки Мезени с целью колонизации. Два раза в год, B конце июня и в августе, туда приходит из Архангельска пароход. При первом заходе он берет у самоедов продукты их промысла, которые потом поступают в продажу; в августе привозит на Новую Землю все необходимое для ее жителей: ружья, порох, пули, дробь, чай, сахар, материи и т. д. Этим и ограничивается общение новоземельских обитателей со всем остальным миром, если не считать случайного захода норвежских, а иногда и русских промысловых судов.

На третий или на четвертый день нашего плавания выяснилось очень неприятное обстоятельство: на пароход почему-то не погрузили целую тушу быка, так что весь рейс нам предстояло оставаться без мяса. Если бы мы работали в западной части области наших исследований, то отсутствие мяса нас не беспокоило бы, так как мы всегда могли бы наловить рыбы, но мы шли на восток, куда промысловая рыба не заходит. Была предпринята целая ревизия наших пищевых запасов. Результаты оказались не блестящими: хлеба, галет и масла было достаточно, так что голодать мы не могли; было также немного соленой рыбы и бочка солонины, которая хранилась на пароходе, как неприкосновенный в обычное время запас, предназначавшийся на экстренный случай; на небольшое количество жестянок с консервами нужно было смотреть только как на лакомство. Когда все это было выяснено, решили, что жить и работать возможно, и пошли дальше.

К вечеру на 5-й день нашего плаванья открылся берег Новой Земли, и мы пошли по направлению к становищу. Малые Кармакулы.

Медленно идет "Андрей Первозванный". Эти места исследованы слишком недостаточно, чтобы можно было итти полным ходом. Вот и полночь! Стоящее у горизонта полуночное солнце при безоблачном небе окрашивает все в волшебный, золотисто-розовый цвет. Море спокойно. Едва-едва всплескивают волны, вспыхивающие на своих гребнях отражением солнца. Берег все ближе и ближе. Громадные пространства его еще покрыты снегом, тоже окрашенным в розоватый цвет. И как резко выделяются среди него черные обнаженные проталины!

Уже давно минула полночь, но мы не уходим с мостика. Все кругом так красиво, и виднеющийся впереди берег обещает так много нового и интересного, что никто и не думает о сне. На бинокли большой спрос. Они поминутно переходят из руки в руки, и каждый отмечает что-нибудь новое, чего не видели другие. Вот и Малые Кармакулы. На берегу видна небольшая белая церковь, около нее — маленький домик, а в стороне — еще несколько строений.

С шумом падает якорь, и в то же время раздается протяжный гудок, извещающий о нашем прибытии. Мы с жадностью смотрим в бинокли, стараясь уловить тот эффект, который произведет наш пароход. Но... на берегу все, как будто, вымерло! Не только не было толпы, не только никто не бросился в лодку и не поплыл к нам навстречу, но даже никто не вышел из дому. Лишь бегающие по берегу 2-3 собаки нарушали полную безжизненность открывавшейся пред нами картины.

Я был глубоко разочарован и даже возмущен. Я никак не мог понять людей, которые так хладнокровно отнеслись к приходу парохода после того, как в течение 9 месяцев они не видели ни одного постороннего человека. Подумайте, 9 месяцев жить среди снегов, 9 месяцев не знать, что делается на всем остальном земном шаре, и теперь, когда пришли свежие люди, спать! Конечно, всякий из нас, находясь в подобном положении, давным давно был бы уже на "Андрее Первозванном". Я представлял себе, как билось бы мое сердце, если бы я после полярной зимы, после 9-тимесячной жизни среди небольшой кучки людей, увидел вдруг на горизонте дымок. парохода!

Конечно, и в своих ожиданиях, и в своем разочаровании я неправ; я не принимал во внимание того, как отличаются наши интересы от того, чем живут новоземельцы. Все, что их занимало, и что могло представляться им сколько-нибудь существенным, было здесь на их острове; весь остальной мир был для них важен и интересен только как место, откуда они получают ружья, порох, хлеб и т. д. Быть может, я ошибался, но я так рассуждал, лежа у себя в койке и стараясь заснуть после остановки "Андрея Первозванного" на рейде перед Малыми Кармакулами.

В 9 ч. утра мы подходили в шлюпке к становищу. Как только мы вышли на берег, на нас бросилась целая стая собак. Какая-то закутанная с ног до головы в меха фигура, крикнула на них, и они сейчас же успокоились. Прежде всего мы пошли к небольшому домику у церкви, чтобы навестить священника, отца Иону. Я уже раньше слышал об этой замечательной личности. Отец Иона, монах Соловецкого монастыря, поселился на Новой Земле, в буквальном смысле удалив таким образом себя от мира. Просвещая самоедов, он жил с ними их жизнью. Нельзя было не удивляться его подвигу, потому что только, как на подвиг, можно было смотреть на его добровольное изгнание на Новую Землю.

Нам открыл дверь молодой человек, русский, вероятно, прислужник.

— Можно видеть отца Иону?

— Его нет, — отвечал он, — теперь здесь отец Досифей.

— А где же отец Иона?

— Он заболел и прошлой осенью с пароходом уехал в монастырь, а на смену ему сюда прибыл отец Досифей.

— Доложите, пожалуйста, что мы хотели бы его видеть.

— Пожалуйте!

В небольшой очень чистой комнатке, напоминающей гостиную, с низкими потолками и с тем особым запахом, который вы услышите только в монашеских келиях, нас встретил высокий монах, еще не старик, с крупными чертами лица и с большой черной с проседью бородой. Мы назвали себя и начали расспрашивать о его житье-бытье.

— Не вам, а мне нужно спрашивать. Ну, что может быть у нас нового и интересного? Вот вы лучше расскажите, что делается на белом свете. Ведь с сентября прошлого года я не видел ни одного человека, кроме здешних жителей.

Мы начали припоминать и сообщать "новости". Здесь я убедился, как трудно вспомнить даже важные, существенные события, происшедшие так давно. Помогая друг другу и взаимно дополняя наши воспоминания, мы ознакомили нашего хозяина со всем, что запечатлелось нашей памятью, как из жизни России, так и других стран, и снова приступили к расспросам:

— Почему это, батюшка, людей почти не видно?

— На промысел, на Карскую сторону ушли!

— Здесь остались почти только одни женщины и дети.

— А как вы здесь год провели: Вы ведь первый раз замещаете отца Иону?

— Да, первый раз! И тяжело здесь страшно! Одиночество тяжело! Потом бури ужасные! Вы не поверите, на Пасху едва в церковь попал, такой ветер был! Вот сижу и с нетерпением ожидаю парохода. Все надеюсь, что отец Иона поправился и снова вернется к своей пастве, а меня уж пусть Бог простит! Хочу скорее в свой монастырь.

— Не нужно ли вам, батюшка, чего-нибудь? Может быть, лишения в чем испытываете? Доктор тоже с нами здесь!

— Нет, покорнейше благодарю! Благодарение Богу, пока не голодаем!

Мы распростились с отцом Досифеем и вышли из его чистенькой кельи-гостиной. Нас уже поджидал другой и последний новоземельский европеец фельдшер. Наш доктор сейчас же стал расспрашивать, нет ли больных и не нужны ли лекарства.

— Нет, этого не требуется.

— Как так? — удивились мы.

— Не болеют самоеды! Вот я сюда целую аптеку привез, да почти ее и не раскрывал: никаких болезней нет!

— Что же вы здесь далаете, в таком случае?

— А я принимаю от самоедов то, что они напромышляют: тюленьи шкуры и сало, шкуры белых медведей и т. п. Все это записываю, кто сколько мне чего доставил, и потом сдаю чиновнику на пароход. Если кому из самоедов нужно что-нибудь получить из Архангельска, это тоже идет через меня; я составляю списки.

— Скажите, пожалуйста, бывает так, что какой-нибудь из самоедов выручает больше, чем тратит на свою жизнь?

— О, да! У некоторых по несколько тысяч рублей скоплено в Архангельском банке.

Фельдшер, показал нам жилище самоедов. Для них здесь выстроили дома, наподобие казарм. Мы вошли в один из них. Большая комната с нарами поразила нас своей грязью. На нарах были навалены груды мехов, среди которых копошились маленькие дети с комичными, грязными рожицами, на которых сверкали наискось прорезанные черненькие глазки.

Здесь же мы увидели и костюмы самоедов. И мужчины, и женщины, и дети одеваются в "малицы"; это — длинная почти до пят рубаха, сшитая из двух шкур дикого оленя, одна мехом внутрь, другая — наружу; возле воротника пришит меховой же мешок для головы, напоминающий капор; в хорошую погоду его откидывают на спину, а в дурную — надвигают на голову. Обувью служат "пимы", — мягкие меховые сапоги, тоже из двойной оленьей шкуры; подошву делают из медвежьей шкуры, так как олений мех недостаточно прочен и быстро вытирается.

До чего комичны были маленькие самоедики в своем меховом наряде! Точно пушистые шарики вертелись они у ног своих матерей.

— Неужели и цынги у вас не бывает? — спросил доктор.

— Бывает, но сравнительно редко. Очень подвижную жизнь ведут они! Ведь и зимою, в страшные морозы, запряжет собак в нарты и отправляется на охоту. Вот я живу с ними несколько лет, а все никак не могу себе представить, как ориентируются они здесь в снегах, где нет и намеков на дороги. Ведь у нас, в России, чуть метель, уж и сбился с дороги, а здесь какие бури бывают, и все — ничего!

Мы пригласили фельдшера к себе на пароход и снабдили его потом газетами, о которых он нас очень просил.

Выйдя из становища, мы наткнулись на двух белых медвежат. Уже большие звери, величиной с крупную собаку, они были привязаны на цепях. С рычанием и сверкающими глазами они тянулись к нам, пока мы расставляли аппарат, чтобы их сфотографировать. Скоро им предстояло путешествие в Архангельск, а оттуда в какой-нибудь из зоологических садов.

Хотя снегу было еще много, но и здесь природа просыпалась. На проталинках уже появились растения и даже зацвели. Изредка попадались и насекомые. Мы деятельно принялись за собирание ботанических и зоологических коллекций.

По возвращении на пароход был произведен ряд работ по исследованию фауны и гидрологии того места, на котором стоял "Андрей Первозванный".

После обеда на шлюпке под парусом отправились к Базарному острову, отчасти, чтобы осмотреть его, а отчасти и с целью пополнить наши пищевые запасы дичью. Поэтому мы взяли с собою ружья. Длинный остров с отвесно-падающими в воду берегами весь был покрыт птицами, почти исключительно гагарками. Это была не охота, а прямо бойня. Птиц было так много, что можно было их настрелять, сколько угодно, в буквальном смысле! Промахов при стрельбе не могло быть, так как скалы сплошь были усеяны птицами. К концу вся наша шлюпка была наполнена ими.

После охоты мы пристали к острову и вышли на берег. Весь он был покрыт гнездами; приходилось выбирать место, чтобы не наступить на яйца или на сидевших на них птиц. Последние очень неохотно покидали гнезда, и при желании их можно было брать руками. Вот, действительно, птичье царство!

Снявшись с якоря, мы пошли на север и после некоторых работ зашли в Маточкин Шар —  пролив, отделяющий северный и южный острова Новой Земли.

Мрачные величественные скалы Маточкина Шара встретили нас неприветливо: спустившийся вскоре после нашего прихода густой туман заставил нас торопиться. Вообще это место очень опасно для судов: здесь дует временами такой ужасный ветер, что всякий моряк стремится поскорее уйти от этих гиблых берегов.

Мы все уже успели посетить самоедов и здесь. Как и в Малых Кармақулах, поселение оказалось сильно опустевшим: много мужчин ушло на Карскую сторону, много погибло. Мне здесь впервые удалось видеть самоедский чум; высокие колья образуют конический остов, обтянутый снаружи оленьими кожами; получается палатка, вверху которой остается отверстие для выхода дыма.

Вот мы и снова в море. В наших каютах стоят букеты первых новоземельских цветов, а на вантах гирляндами висят сотни убитых гагарок. Таким образом, посещение Новой Земли не прошло бесследно даже и с внешней стороны!

Ярко встает в моей памяти еще одно посещение Новой Земли.

6-го августа пришли мы в Костин Шар, — пролив, отделяющий южный остров Новой Земли от острова Вайгача, и бросили якорь недалеко от берега.

Мы знали, что здесь нет никакого поселка, и все же жуткое чувство охватило нас, когда мы вступили на этот удивительно пустынный берег. Столько дней блуждали мы по океану, не видя ни паруса ни дымка парохода, и теперь на суше нас встретило такое же полное безлюдье.

Невдалеке сиротливо стояла полуразрушенная промысловая избушка; крыши не было, вся внутренность указывала на то, что ее давно уже покинули; в окнах еще сохранились остатки пузыря, которым ее обитатели стремились заменить стекла. Кто здесь жил? Какие отважные промышленники хотели устроить здесь свою базу? Ради чего они перевезли сюда сруб и стремились создать жилище, пригодное для зимовки в этом суровом климате? И мне рисовались картины отчаянной борьбы, которую должна была выдержать эта кучка поморов, отрезанная от всего мира. Какими одинокими и заброшенными должны были они чувствовать себя в полярную почь, когда снежный ураган потрясал стены этой избушки! Почему же забросили они с таким трудом созданное жилище? Быть может цынга, этот бич полярных стран, измучила их всех, и они умирали здесь медленной, мучительной смертью без всякой надежды на спасение? Или, быть может, все они погибли с борьбе с свирепыми белыми медведями, которые целыми стадами приходили сюда, в надежде полакомиться редкой добычей... Жуткое впечатление производят развалины покинутого заброшенного замка, но несравненно более тяжелое чувство оставила во мне эта полуразвалившаяся избушка с лохмотьями пузыря вместо стекол!

Расстилавшаяся перед нами местность совершенно не похожа была на те картины, которые мы видели в Маточкином Шаре: там — высокие скалы, круто спускавшиеся к воде, здесь — плоский, слегка волнистый берег, постепенно повышавшийся внутрь страны. Даже и в Малых Кармакулах прибрежная часть была значительно более гористой, чем здесь.

Сквозь слабо развитый растительный покров везде проглядывал черный шифер, придававший еще более мрачный вид окружающей местности. Но зато какими яркими пятнами пестрели на нем цветы! Особенно поразили меня незабудки: таких крупных и душистых я нигде не встречал. При этом за массой цветов листьев почти не было видно. Часто ими были покрыты целые довольно большие пространства, которые уже издали бросались в глаза ярко-голубым пятном, на черном фоне окружающей их голой почвы. Очень часто попадались ползучие ивы. Это уже дерево, но какое странное, какое удивительное дерево! Представьте себе стволик толщиною в палец и высотою всего в несколько сантиметров! Выше он не поднимается, и ветви его, расползаясь во все стороны, стелются у самой земли. Когда вы подходите к такому дереву, вы видите на самой земле зеленое пятно диаметром в 30-50 сантиметров и только! Лишь в таком виде и может существовать этот карлик; плотно прижатый к земле он не страдает от ветров, его не обламывает также и снег, толстым тяжелым слоем покрывающий землю; стелющийся по земле ствол с массой ветвей и листьев не так страдает и от холода. Я сделал поперечный разрез главного ствола одного из подобных "деревьев"... Какие удивительно ничтожной толщины годовые кольца! В течение короткого полярного лета в листьях приготовляется так мало органических веществ, что утолщение стебля происходит очень медленно.

Мы собрали коллекцию растений и даже насекомых, последних было очень мало, и приходилось быть очень внимательным, чтобы заметить их. Кроме того, мы целыми дерновинами брали цветы и потом украшали ими наши каюты. Окраска их была так ярка, и скали такой тонкий аромат, что сильно могли бы поспорить с большинством цветов, украшающих наши цветники.

Везде виднелись следы диких северных оленей; их широкие копыта, так хорошо приспособленные для хождения по снегу, ясно отпечатались везде, где почва была мягче.

В одном из оврагов мы наткнулись на реку, по берегам которой в некоторых местах еще сохранились громадные массы снега... А было уже 6-е августа!

В глубине других оврагов было много озер. Одно из них, лежавшее ближе к морю, очень напоминало ралектовое озеро, и вода в нем оказалась соленой.

Посло обеда и некоторых работ, произведенных с парохода, мы, захватив ружья и приборы для исследований, снова отправились на берег: очень интересно было поработать в озере с соленой водой; кроме того оленьих следов было так много, и охота на крупную добычу представлялась такой заманчивой, что мы собирались устроить целую облаву.

Перетащив шлюпку на озеро, приступили к работам, но драга принесла нам только лишь шиферный ил, совершенно лишенный жизни. Даже и воды на этом берегу были так же безжизненны, как и суша!

Пока мы возились на озере, капитан и еще несколько человек отправились побродить в окрестностях с тем, чтобы потом всем вместе идти на оленей. Вдруг один за другим раздается ряд выстрелов! В это время наши работы подходили к концу; наскоро собрав инструменты, мы сейчас же бросились в ту сторону, куда ушел Александр Петрович, в полной уверенности, что они наткнулись на целое стадо оленей. Перевалив через невысокий хребет, мы увидели всю компанию, шедшую, нам навстречу; Александр Петрович и доктор несли в руках что-то белое... Когда они подошли ближе, мы увидели, что это были лебеди. На одном из озер из озер Александр Петрович и доктор убили 3 лебедей; двух взрослых и одного молодого.

— А мы думали, вы по оленям стрельбу открыли, и уж бежали помогать вам тащить добычу!

— Будут и олени! — уверенно отвечал Александр Петрович. — Давайте, господа, разделимся теперь на две партии и пойдем в разные стороны, а потом сойдемся где-нибудь. Таким образом мы захватим большое пространство, и если только здесь есть олени, они от нас не уйдут!

Мы разделились и, условившись приблизительно относительно времени встречи, пошли одни — направо, другие — налево. Я попал в партию с Николаем Михайлочем и Александром Петровичем; оба они хорошие стрелки, и я был уверен, что наша партия не упустит оленя, если только он нам попадется.

Мы шли, не разговаривая и стараясь ступать возможно осторожнее. Попав в овраг, мы поднимались на гребень и, скрываясь за выступами шифера, внимательно оглядывали окрывавшуюся пред нами котловину. Не видя ничего интересного, мы пересекали ее и снова взбирались на следующий гребень. Описывая таким образом большую дугу, мы медленно подвигались вперед, с одного гребня на другой. Прошло уже часа 2; небо, покрытое серыми тучами, заалело на западе заревом заката; наступили сумерки. Александр Петрович, раньше нас взобравшийся на гребень, быстро снимая ружье, повернулся к нам и тревожным шопотом сказал:

— Тише! Олени!

У меня екнуло сердце, и задрожали руки. Крепко сжимая ружье, я быстро взобрался на возвышенность и и, притаившись за камнем, начал внимательно осматривать открывшуюся равнину.

― Где они? — спросил я едва слышным шопотом.

— Смотрите вот на ту гряду... видите, что-то движется между камнями!

Действительно, за широким оврагом с пологими склонами возвышался новый гребень, между выступами которого что-то передвигалось. Александр Петрович готовился стрелять.

— Обождите, Александр Петрович, ведь ничего все равно не выйдет! — удерживал его Николай Михайлович.

— Нет, Николай Михайлович! Нужно стрелять! Подойти ближе нам нельзя! Моя винтовка достанет и отсюда, лишь бы он из-за камней больше выступил!

В это время к нам подошел отставший несколько товарищ.

— Ну, что, где олени? — шопотом спросил он.

Мы молча указали ему на то место, где все что-то перебегало. Выпув бинокль, он начал разглядывать противоположный гребень.

— Стойте! вдруг крикнул он. Да ведь это же доктор!

Представьте себе наше состояние! Александр Петрович чуть-было не выстрелил в доктора, приняв его за оленя!

Сложив руки в виде рупора, мы стали кричать:

— Доктор! доктор!

Вскоре нам ответили, и с гребня начала спускаться компания, ушедшая с доктором.

— Я вас чуть было не подстрелил! — начал Александр Петрович, когда мы сошлись вместе, и рассказал затем, как мы их выслеживали и ожидали только удобного момента для выстрела.

Оказалось, что они, проблуждав часа 2 и видя, что приближается время встречи, уселись на вершине высокого гребня и начали ожидать нашего появления. Видеть нас они не могли, так как мы старательно прятались за камнями.

Сумерки сгущались все больше и больше (ведь был уже август месяц). Мы прямым путем направились к месту высадки.

Какой чудный запах незабудок встретил меня, когда я усталый после прогулки вошел к себе в каюту!

Скоро мы все оживленные и возбужденные сидели в кают-компании и делились впечатлениями минувшего дня. Доктор возился у музыкального шкапа, и каждый из нас просил его поставить свою любимую пьесу. А над нами на палубе стучали сапоги матросов, поднимавших шлюпку.

Загремела якорная лебедка; пароход вздрогнул и затем послышались мерные удары винта и всплески воды у борта. Мы выходили в море.