На шхуне "Эльдинг"

Но вернемся в тот знаменательный для меня день, когда Рудольф Лазаревич Самойлович согласился взять меня на "Эльдинг". Помню и никогда не забуду наш первый — уже по поводу моей будущей работы на шхуне — деловой разговор, оказавший огромное влияние на всю мою дальнейшую жизнь. Он предложил мне в кратчайшие сроки, до отплытия, ознакомиться с основами геологии, которую я прежде никогда не изучал. Вынул из ящика своего стола довольно объемистый "томик" — курс "Основы геологии", написанный профессором Огом. Сказал, что первую проверку устроит мне через неделю. Через два дня я должен был начать работать в геологическом музее Академии наук под руководством одного из его сотрудников: познакомиться там с ископаемой фауной, т. е. окаменелостями, бывшими некогда земными организмами, умершими и превратившимися в течение сотен тысяч или миллионов лет в их окаменелые "слепки" либо оставившими свои следы и результаты своей жизнедеятельности. Тогда все это было для меня китайской грамотой. Но я понимал: не одолею — не видать мне "Эльдинга", конец моим надеждам на новую жизнь и... на жизнь вообще. Приговор Штернберга висел надо мной денно и нощно. А если справлюсь... Фантастические перспективы рисовались моему воображению. Рудольф Лазаревич сказал, что жить мне придется не в кубрике со всеми (открытая форма туберкулеза!), а в палубной надстройке, в помещении одной из наших лабораторий. Именно в ней будут проводиться длительные аналитические работы, требующие непрерывного, круглосуточного надзора. И проводить их буду я. А во время высадки на берег, когда Самойлович будет заниматься геологическими исследованиями, я в качестве коллектора-лаборанта буду помогать ему. Потом он начнет мне давать темы для самостоятельных исследований... Да, я справлюсь. И преодолею болезнь. Все зависит от меня, только от меня самого. Я был убежден в этом непреклонно!

Ермолаев Михаил Михайлович (1905–1991) — советский исследователь Арктики, полярный геолог, практик и теоретик географии, гляциолог, геофизик, геохимик, океанолог. М. Ермолаев — один из наиболее ярких представителей эпохи романтиков и героев Арктики. Совсем молодым, спасая людей от ленинградского наводнения в 1924 г., сильно простудился и был приговорен врачом к смерти от скоротечной чахотки. И чудесным образом исцелился, отправившись в Арктику — в экспедицию на Новую Землю. Два десятилетия работал вместе с Р. Самойловичем в северных экспедициях: плавал вокруг Новой Земли, изучал её ледники, на восточном берегу архипелага открыл заливы Русанова, Неупокоева, Седова, составил их географические карты. В 1932–1933 годах был начальником полярной станции «Русская Гавань», находившейся на берегу одноимённого залива Северного острова архипелага Новая Земля. За организацию помощи голодающим новоземельским промышленникам и спасение жизни германского учёного, работавшего в группе Ермолаева по программам Второго Международного полярного года, был награждён орденом Трудового Красного Знамени. Здесь приведена глава из его книги "Воспоминания" (запись и литературная обработка Т. Львовой) о его участии в экспедиции на шхуне «Эльдинг» в 1925 году.

На следующий день я познакомился с остальными членами нашей будущей экспедиции. Самым молодым из них был Всеволод Всеволодович Тимонов, всего года на три старше меня, мне, напомню, было 19. Он уже плавал несколько раз в составе экспедиций Гидрологического института в Баренцевом море, Атлантическом океане; исследованию Белого моря он посвятил специальную монографию. С этим человеком нас связала впоследствии многолетняя дружба. Остальные мои сотоварищи были значительно старше меня, все они мне очень понравились, прежде всего своей увлеченностью предстоящей нам экспедицией и доброжелательностью ко мне, самому юному, неопытному и... приговоренному к смерти (конечно, они об этом знали, хотя вида никогда не показывали, впрочем, и они, и я сам вскоре об этом забыли). Входили в состав нашей экспедиции гидробиолог Г. П. Горбунов, изучавший "живое население океана, не крупнее нескольких миллиметров"; астроном Н. Р. Малкин, оригинальный человек, страстно преданный своей науке, феноменально рассеянный, за что заслуженно был прозван "Паганелем" — имя известного персонажа Жюля Верна; хорошо помню нашего гидрографа Петра Андреевича Палисадова, очень энергичного, импульсивного человека. Уже позднее, на судне, я познакомился с экипажем. О капитане уже говорил: Иван Степанович Кокотов, наследственный помор, заслуженный архангельский судоводитель. Наш главный и единственный механик — Александр Андреевич Щетинин. Знаменитый на Северном флоте радист Николай Петрович Боголепов, опытный полярник, участник многих зимовок. "Заслуженный работник ресторана", — так представлялся обычно наш кок М. И. Пелевин. А о замечательном нашем боцмане И. Н. Безбородове — мой рассказ впереди.

Итак, свершилось. Оформив в своем Политехническом институте годичный отпуск "для лечения", я оказался матросом парусно-моторной шхуны "Эльдинг", вдали от мамы, сестры, друзей, Ленинграда, такой привычной и, казалось, устоявшейся жизни. Смешная деталь: когда мы уже вышли в море и огибали Канин Нос, вдруг сообразили, что на борту 13 человек! Этим обстоятельством наш капитан был очень расстроен, но что поделаешь, по его выражению: "Четырнадцатого не родишь, тринадцатого — не утопишь!" Пришлось смириться. Впрочем, скоро он нам об этом припомнил, припомнил в очень неприятный момент.

А случилось с нами вот что. На пустынном, почти непосещаемом участке нашего плавания, между островами Горбовыми и полуостровом Панкратьева у берегов Северного острова Новой Земли, мы с полного хода "врезались" в каменистую "банку", не показанную на гидрографической ходовой карте! О том, что "банка" эта существует, мы слышали и к встрече с ней готовились. Впервые она показана на карте путешествия Баренца 1597 года. Но наши гидрографы о ней не знали. Правда, нас предупреждали поморы-новоземельцы о том, что где-то в этом проливе лежит "необсыхающая даже на сильном отливе каменистая банка". К сожалению, к этим "словесным предупреждениям" мы отнеслись недостаточно серьезно. Кончилось все достаточно благополучно: мы поплатились лишь своим фальшкилем — огромным, в длину корабельного киля, и очень толстым бревном, утяжеляющим киль, для увеличения остойчивости судна. Зато мы сделали наше первое географическое открытие. На карте появилась банка Эльдинг.

Примерно часа через три показались два низменных скалистых островка — острова Баренца, с разбросанными по ним какими-то странными плоскими возвышенностями. К нашему удивлению, когда мы подошли совсем близко, выяснилось, что в отличие от огромного большинства мест Новой Земли, где каменные пласты обычно сильно наклонены, смяты в складки, а зачастую и разорваны, мы впервые попали в район ненарушенного залегания горных пород: они лежали здесь почти горизонтально и производили странное, совсем не "новоземельское" впечатление. Эти плосковерхие горушки казались какими-то искусственными бастионами — под такими названиями мы их и показали на нашей карте.

Конечно, нас, геологов (а к ним уже относил себя и я), все это очень заинтересовало, и мы, к великому удовольствию кока М. И. Пелевина, решили пристать к берегу. Отправились на нашем карбасе мы с Рудольфом Лазаревичем и Михаил Иванович; мы сразу направились к "бастионам", он, тоже не теряя времени, собрал огромную груду плавника и разжег колоссальный костер.

Были ли раньше известны эти места? Были, но только по схематической карте, составленной Г. Я. Седовым во время его зимнего похода на собаках вдоль берегов острова на север в 1913 году. Что же мы увидели? Действительно, это были совершенно горизонтально лежащие слои плоских и "разнокалиберных" пластинок — темно-коричневых плиток, иссеченных необычайно красивым фантастическим рисунком, как будто выгравированным на их поверхностях. Казалось, что черные полоски, кружочки и цепочки каких-то окаменелостей инкрустированы на коричневом фоне. Рудольф Лазаревич спросил меня: "Ну, Миша, что это такое? Что тебе напоминает?" Я неуверенно ответил, что, пожалуй, напоминает глиняные пластинки с клинописью, которые я видел в Эрмитаже. Но как они могли попасть сюда и кто это мог сделать? Рудольф Лазаревич рассмеялся и объяснил мне: это огромные рифы, палеозойские мшанковые рифы, окаймлявшие острова, им не менее 100-150 миллионов лет! Он показал мне хороший разрез такого рифа, который стоял невдалеке от нас почти вертикальной отвесной скалой. В самом деле, это были типичные коралловые известняки, и кораллы эти, по-видимому, относились к каменноугольному периоду. В общем, нам посчастливилось: увидеть такие отложения в этих местах — крайне редкий случай.

Мы порядком устали и промерзли. Решили заночевать у костра — навалили сверху несколько толстых бревен и спокойно завернулись в свои спальные мешки. Михаил Иванович предложил подежурить ночью, утром он собирался пойти на берег "побаловаться ружьишком". Однако среди ночи (условной ночи — по часам) нас разбудил сердитый голос нашего дежурного, который, громко ругаясь, приговаривал: "Сукины вы дети! Не по совести поступили! А я вас, иродов, зря што ли с вечера накормил, бесчестные вы твари! Вот, ужо, вас всех перестреляют, дак и будете знать на другой раз!" Я приподнял голову и увидел виновников ночного скандала: возле кастрюльки со сваренной на утро (чтобы время не терять!) овсяной кашей, сдобренной маслом, очень уютно примостились два молодых песца. По тому, с каким аппетитом они облизывались, можно было предполагать — кашу наш кок сварил на славу, в чем мы, к сожалению, уже убедиться не могли: кастрюля лежала на боку и была до блеска вылизана. Рядом лежал растерзанный непрошеными гостями бумажный кулек с остатками овсянки. По выражению черноносых очень симпатичных мордочек, сложная процедура им явно не удавалась: они ожесточенно отплевывались и пытались лапами "отчистить" свои языки от песка, налипшего на влажную крупу. Мы смотрели на них не шевелясь и еще бы смотрели — забавное зрелище! — если бы Михаил Иванович, продолжая ворчать, не прогнал их.

До утра было еще далеко. Теперь легли Рудольф Лазаревич и Михаил Иванович. Дежурить оставили меня. Не знаю точно, задумался я, задремал ли у давно погасшего, но все еще теплого костра. Очнулся от какого-то странного звука. Оглянулся, вскочил. Над рассыпанной крупой — остатками песцового завтрака — трудился молодой, но уже достаточно сильный белый медведь. Увидев меня, он не то заревел, не то "захрюкал" и замер в угрожающем раздумье. Товарищи мои продолжали спать мирным сном, Михаил Иванович прямо у ног зверя. Надо было принимать срочные меры! Как говорится, "по наитию" я набросил дождевик на длинную палку, взял ее в руки, поднял над головой и с диким криком бросился к медведю. Увидев нечто незнакомое, невооб разимое, огромной величины и страшно размахивавшее пустыми рукавами, при этом вопившее, медведь стремительно бросился наутек. Я — за ним. Победа была за мной! Мои сотоварищи проснулись от моего воя, схватили винтовки, побежали за мной, но воротились мы все ни с чем. медведь уже скрылся за изгибом берега. Они не только не оценили моего "героизма", но были твердо уверены, что никакого медведя не было я просто, по молодости, разыграл их. Все же за завтраком Михаил Иванович испытывающе на меня поглядывал, а потом вдруг куда-то исчез. Вернулся через некоторое время несколько смущенный и сказал "Лазырыч, а ведь Михаил-то медведя и взаправду гнал". Что он увидел, не знаю, более ничего не сказал. Надо было собираться в обратный путь. Чувствовали мы себя не совсем удобно, так как ночевка наша была незапланирована, на "Эльдинге" наше отсутствие, конечно, вызывало тревогу. Почти бегом направились по берегу к ожидавшему нас карбасу.

Второй остров Баренца был поменьше ближнего, мы высадились и на него, обошли его кругом, убедились, что там были такие же рифовые мшанковые известняки. На этом острове все обошлось без приключений. Наш "Эльдинг" пустился в дальнейший путь. Снова на север...

В начале августа наша парусно-моторная шхуна подошла уже к мысу Нассау на западном берегу Северного острова Новой Земли. Это голландское название не должно удивлять читателя. Оно дано первооткрывателем этих берегов знаменитым мореплавателем конца XVI века Виллемом Баренцом. Он плавал в те годы, когда Голландия воевала за свою независимость против испанского ига, и, судя по названиям вновь открытых мест, появившихся на географической карте после его плаванья в Арктике, несомненно, принадлежал к воинственным гезам, боровшимся за освобождение родины. Вот почему в этих далеких краях появились имена людей и названия мест, связанные с борьбой за независимость Нидерландов.

Мыс Нассау мы прошли буквально под самым берегом. Здесь Новая Земля довольно круто поворачивает на северо-северо-восток. Вскоре на горизонте открытого моря замаячила тонкая белая полоса. Это была кромка плавучих льдов, несколько отжатая от побережья юго-восточным ветром. Мы вступали в места, очень редко и неохотно посещаемые мореплавателями того времени, избегавшими опасных встреч с часто проникающими сюда плавучими льдами, выносимыми из Карского моря восточными ветрами. Вам, конечно, понятно волнение, которое охватило "землепроходцев" нашего "Эльдинга" при встрече с таким мощным врагом. Не забудьте, что дело происходило в 1925 году, когда наши экспедиционные суда только-только начали осваивать Арктику и проникать в ее высокие широты.

Обстоятельства нам благоприятствовали. Кромка плавучих льдов вскоре отошла от берега, отжатая легким ветерком, тянувшим с ледникового щита, нам еще невидимого, но уже явно ощутимого. Берег плавно, без заметных "зазубрин" и перегибов, по-прежнему уходил на северо-восток. Побережье было на редкость пустынно и неприветливо: ни одного места для захода и укрытия, ни одной уютной бухточки на случай штормовой погоды. Но пока море было спокойно, только с севера шла крупная, очень широкая и пологая "океанская", как сказал наш капитан, "штормовая зыбь".

Нигде не маячило ни одного "гурия", сложенного плитняковым камнем, не виднелось промысловой хижины, а ведь охота и промысел здесь были очень богатыми. Как резко отличались эти берега от более южных частей острова, где то и дело встречались бревенчатые, иногда безоконные ("слепые"), промысловые "станки".

Через час хода мы увидели, как и ожидали, приметный мыс, после которого берег круто повернул на юго-восток, но спустя еще два-три часа вдали замаячил еще один высокий мыс. Это было непонятно: либо мы сбились с курса, либо в съемку Седова вкралась значительная ошибка. Однако через 30—40 минут все прояснилось. Оказалось, это был не мыс вовсе, а большой крутосклонный остров, отделенный от "тела" Новой Земли узеньким проливом. По мере нашего продвижения медленно-медленно просвет увеличивался, и в расстоянии примерно одной или полутора миль остров окончательно "отрывался" от коренного берега: теперь между ним и Новой Землей обозначался довольно большой пролив... И вот мы уже входим в широкую и просторную поистине огромную! — Русскую Гавань, в ту самую Русскую Гавань, где спустя семь лет, в 1932/33 году, во время Второго Международного полярного года, я, молодой, но уже опытный полярник, был начальником гляциологической станции (именно после этой экспедиции я консультировал фильм С. Герасимова "Семеро смелых" — нас и в самом деле там было семеро).

Гавань уходила в глубь Новой Земли сразу после входного мыса. Большой, высокий обрывистый остров лежал почти прямо против устья гавани. От новоземельского берега к нему протянулся узкий, "острый" перешеек, прорезанный довольно широким и очень глубоким проливом. А направо, то есть на берегу Новой Земли, были видны остатки примитивной постройки — убогой старинной землянки...

И вот мы уже на берегу. Подходим к землянке. Она встречает нас выбитыми окнами, провалившимся потолком, но хорошо сохранившимися сенями, дверями и большой комнатой, точные размеры которой определить трудно — осевший потолок почти лежал на полу. Здесь же валялись сгнившие остатки меховых малиц, унтов, еще какого-то бесформенного тряпья. На столе и под столом — самодельные деревянные ложки, долбленная из соснового бревна посуда. Вероятно, здесь были и книги, так как мы увидели несколько разорванных переплетов, один из них — кожаный, ранее принадлежавший Библии большого формата. Неподалеку были остатки еще нескольких жилищ.

Но самое большое впечатление произвел на нас высокий крест, от которого остались только вертикальные грубо обтесанные бревна. На самом верху, как обычно, вырезанная на доске надпись. Сколько ни вглядывались мы в старинные славянские буквы, даже при известной доле фантазии, ничего, кроме "Иисус Христос", разобрать не могли. Зато у подножья креста мы нашли доску с отчетливой надписью, видимо, выжженной раскаленным гвоздем или каким другим "железом":

"...ПОСТАВЛЕН СЕЙ КРЕСТ В ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА 1848, А ОТ СОТВОРЕНИЯ МИ..." — далее все уничтожено временем. Строкой ниже снова ясно прочитывалось: "...КОРШИКОМ ШУЕРЕЧАНИНОМ СТЕПАНОМ БОРИСОВЫМ СО ТОВАРИЩИ В ГАВАНИ ЗА ОСТРОВОМ БОГАТЫМ, А ПО СТАРОМУ БАРЕНЦИ... ГОСПОДИ, СПАСИ НАС ГРЕШНЫХ". И выцарапано восемь имен. Около креста — семь просевших, сильно поврежденных могил. Да одна из тех ложек, которые, по старинному поморскому обычаю, клались в изголовье могилы.

Это описываемое мною становище, вернее, его остатки, сейчас уже не существует: когда мы в 1932 году строили нашу полярную станцию, его уже почти не было, оставались только гнилые срубы нескольких могил. От этих руин русского старинного зимовья гавань и получила свое название — Русская Гавань. Седов тоже указывал на стоянку русских землепроходцев в этом месте, но во время его зимнего похода все, конечно, было покрыто толстым покровом снега, и он не видел того, что видели мы: рядом с зимовьем и поставленным около него огромным крестом только семь старинных могил, в то время как на кресте вырезано восемь надписей с именами. Могилы кого-то из них не хватало. Что случилось с этими людьми? Почему они погибли в этом суровом краю? А последний, чьей могилы нет? Умер в хижине, похоронив товарищей, написав имена всех восьми на кресте, а его хоронить было некому? И тело его "расхищено" песцами? А может, он ушел на юг в надежде добраться до какого-либо населенного места или временной промысловой стоянки? На эти вопросы, по-видимому, уже никто никогда не ответит...

Следующий, последний день нашего пребывания в Русской Гавани Мы решили посвятить экскурсии на гору, которая резко выделялась среди других возвышенностей своей острой вершиной, поднимающейся на значительно большую высоту, чем ее соседи. От остальных вершин, окружавших гавань, она резко отличалась и цветом: была сложена темно-красными, почти бордовыми сланцами.

Но сначала мы подошли с берега к боковой морене ледника Шокальского. Обломочный материал здесь накопился в таком количестве, что прямо с этой морены можно было перейти на поверхность ледника. Поверхность эта от постоянного облучения солнечным теплом имела рыхлый, фирновый покров, что позволяло довольно легко подниматься вдоль хотя и довольно крутого, но не такого скользкого склона, как чисто ледовые поверхности.

Подъем на выбранную нами вершину тоже оказался не очень сложным. Мой анероид показал, что высота горы достигает трехсот метров. B сторону моря с нее открывался прекрасный и широкий — на расстояние нескольких миль — обзор водного пространства. Как на ладони была видна вся сложная система заливов и перешейков, все пути и подходы. В сторону же более северного залива Чаева обзор был несколько прикрыт высоким увалом, отделяющим нас от соседнего фьорда. Но наиболее интересен оказался отсюда вид на ледник. Он поднимался настолько круто, что уже в недалеком от нас расстоянии его высота превосходила высоту горы. Так вот что мы увидели еще на подходе к Русской Гавани! И приняли за ледовый отсвет от поверхности глетчера... Высоко на фоне серого облачного неба виднелась бледная слабосиневато-зеленоватая полоса. Это была вершина огромного ледника...

На следующий день мы прощались с Русской Гаванью. Я и думать тогда не мог, что через семь лет вернусь сюда снова.

Итак, мы обогнули Новую Землю с севера и вошли в Карское море, через широкий пролив между мысом Желания, самой северной точкой Северного острова Новой Земли, и островом Гукера, далеко на севере в архипелаге Земли Франца-Иосифа. Нам предстояло идти на юг по Карскому морю, вдоль восточных берегов Северного острова Новой Земли. В этих широтах — до восточного устья Маточкина Шара, пролива, разделяющего Новую Землю на два острова — они были тогда почти не исследованы и на картах того времени нанесены крайне схематично, пунктиром. Скорее, это был общий абрис, очень упрощенный рисунок, "словесный портрет", отнюдь не соответствующий действительности. По-видимому, здесь у берегов Новой Земли располагались другие, более мелкие группы островов, образующие отдельные скопления, как бы маленькие архипелаги. Конечно, дать полное изображение такой "островной страны" было не в наших скромных силах, но нанести на карту места расположения ее главных островов, заливов и проливов уже было большим делом! Словом, нас ожидало много сюрпризов почти на всем пространстве карского берега, и мы готовились к интересным исследовательским работам. Особенно, я бы сказал, увлекательно интересно было двум членам нашего экипажа: известному на Севере гидрографу Петру Андреевичу Палисадову и мне, как самому юному и неопытному. Ему предстояло вести морскую опись и промер на этом огромном "белом пятне"; меня ожидали исследование берегов, съемка открываемых островов, их картирование, работы геологические и геоморфологические, конечно, под непосредственным руководством Р. Л. Самойловича. Повторяю, для меня все это было захватывающе интересно. И мое глубокое убеждение, в этом всепоглощающем интересе, кроме целебного северного воздуха, секрет моего полного, абсолютного выздоровления...

Я снова позволю себе отступление. О тех, кто побывал в этих местах раньше нас. Три с четвертью века назад здесь плавал Виллем Баренц, о котором я уже упоминал. Голландская экспедиция в 1594—1597 годах совершила три попытки найти морской путь в Индию со стороны северных морей. В первое плавание его корабли достигли крайнего северного побережья Новой Земли, продвинулись на восток, обнаружили здесь следы пребывания русских поморов. Но дальнейшее плавание было невозможно из-за непреодолимых льдов, заполнявших Карское море! Повторив свою попытку в следующую навигацию, корабли этого отважного исследователя не смогли попасть в Карское море: пролив между Новой Землей и островом Вайгач (они избрали южный вариант пути) оказался непроходимым, забитым полярными льдами. Наконец при третьей попытке, в 1596 году, Баренц на этот раз был главным штурманом под начальством Гемскера, голландские корабли обогнули Новую Землю с севера и прошли в Карское море. Однако и здесь все оказалось забитым непроходимыми, тяжелыми, полярными льдами! Тем не менее голландцы сделали смелую попытку обойти эти ледяные поля. Позднее время и невозможность повернуть снова на запад заставили их искать удобное место для зимовки в этих широтах! Им оказалась небольшая гавань на восточном берегу северного острова. На современных картах место этой зимовки смелых мореходов называется Ледяная Гавань. После очень тяжелой зимовки голландцы пустились в обратное плавание: на двух корабельных шлюпах, так как корабль был затерт льдами и его пришлось бросить. Виллем Баренц был тяжело болен и вскоре умер. К счастью, его оставшиеся в живых товарищи встретили на этом пути русских поморов, которые доставили их на материк, в Колу. Было это в летнюю навигацию 1597 года. Так кончилась первая попытка европейцев пройти на восток Северным морским путем. Потом было много других попыток...

Наш "Эльдинг", следуя курсом на юг, после того как обогнул Новую Землю с севера, пытался найти место зимовки отважных голландцев. Все это побережье было сковано мощными полярными льдами. Только небольшой группе удалось высадиться невдалеке от зимовки Баренца на мысу Спорый Наволок, откуда мы хотели пройти к лагерю голландской экспедиции. Но вдруг ветер резко изменился, льды начали с грохотом буквально вползать на берег! Нам срочно пришлось вернуться на "Эльдинг". И как раз вовремя. Нам едва-едва удалось вырваться из ледяных тисков, воспользовавшись узким проходом между двумя движущимися ледяными полями. Так мы и не достигли Ледяной Гавани!..

Только два куска побережья Северного острова Новой Земли более или менее "прочно лежали" на карте. О первом я говорил — от мыса Желания, северного окончания острова до Ледяной Гавани — имею в виду старинную карту Баренца. (Правда, и этот конец берега лежал на его карте не слишком точно.) Второй участок находился значительно южнее. Именно здесь мы вышли, наконец, из льдов, около входа в залив Благополучия, открытого нашими гидрографами в 1921 году во время плавания известного ледокольного корабля "Таймыр". Они сделали его съемку, определили навигационный астрономический пункт.

Это был замечательный залив, по своей живописности напоминавший норвежские фьорды, но заканчивался он не обыкновенным "тупиком", а своеобразным продолжением в виде глубокого, затаенного в горной долине озера. Оказалось оно не только необычайно красивым, но и таинственным по своему происхождению и составу фауны, имеющей, видимо, очень древнее происхождение. Мне нравилось и название этого залива, звучное и выразительное: не "фамильное" и не казенное — названия нередко выдают ограниченность кругозора и отсутствие "географической поэзии" в сознании исследователей. Залив Благополучия — прекрасное название прекрасной гавани дали наши гидрографы!

Отсюда, от залива Благополучия до входа в Маточкин Шар, простирался неведомый, таинственный восточный берег Северного острова Новой Земли, еще не посещавшийся исследователями, по существу, "белое пятно", поскольку экспедиция В. Русанова 1912 года не высаживалась в этих опасных местах во время своего рекогносцировочного плавания, проходившего на довольно большом расстоянии от берега. По рассказам местного знатока Новой Земли, ненецкого художника Ильи Вылки, здесь были какие-то "многие острова да мысы, а по берегам горы". Он был спутником Русанова во время его последней новоземельской экспедиции, а в наше время, т. е. в 1925 году, ―председателем Новоземельского островного Совета. Он передал нам свои рисунки, дающие примерные абрисы восточного берега. Мы получали некоторые представления о побережье как сильно изрезанном, с большими заливами, уходящими в глубь острова, но рисунки были настолько схематичны, что, попав в эти места, мы не могли привести их в соответствие с тем, что увидели и положили на карту сами. Предъявлять автору какие-либо претензии было бы несправедливо: он видел берег, как я уже говорил, с довольно большого расстояния, да еще зимой, когда снежный покров делал все просто неразличимым.

Совещание у начальника экспедиции Р. Л. Самойловича было коротким: обсудили дальнейшие планы, распределили роли участников, разделившихся на три основные группы. Астрономические наблюдения при помощи первоклассного прибора фирмы "Бамберг" (это само по себе наилучшая из всевозможных рекомендаций), соответствующего набора хронометров и радиоаппаратуры для приема международных сигналов точного времени вел наш астроном высокой квалификации Н. Р. Малкин. Он должен был закрепить нашу будущую съемку надежным астропунктом, привязать к нему береговую опись. У главного компаса с пеленгатором стоял гидрограф П. А. Палисадов, он, так сказать, создавал опорную сеть нашей гидрографической съемки, был ответственным исполнителем морской описи. Наконец, была у нас "полевая группа", т. е. я, Миша Ермолаев. Мне, как присяжному пешеходу, достигшему тренировкой высокого мастерства по этой части, предстояло провести маршрутную съемку побережья с привязками к астропункту и сооружением прочных знаков, необходимых для разбивки теодолитовой сети. У каждой группы свои помощники. Н. Р. Малкину придается матрос Вальнев. Гидрографу П. А. Палисадову — остальная судовая команда и научные сотрудники экспедиции, остающиеся на судне. Геологические исследования ведет Р. Л. Самойлович. Гидробиологические наблюдения Г. П. Горбунов с механиком судна, обеспечивающим траловые работы. В резерве — В. В. Тимонов —гидролог экспедиции. Одним словом, все наши силы были устремлены на возможно более детальное изучение и картирование этих труднодоступных мест, причем, в возможно более короткие сроки, используя совершенно беспрецедентное лето 1925 года, когда все восточное побережье северного и южного островов Новой Земли оказалось свободным от плавучих льдов, обычно в течение всего арктического лета заполняющих этот район! Надо было спешить: приближалась осень, уже вовсю "работали" ночные заморозки, невероятно благоприятное состояние льдов могло ежеминутно смениться тяжелой ледовой обстановкой. И мы спешили! Это была напряженная, трудная, но и радостная, азартная работа!

В помощь мне Рудольф Лазаревич определил нашего заслуженного боцмана Илью Николаевича Безбородова, участника всех предыдущих экспедиций Самойловича. Спору нет, это был человек, прекрасно знающий Север, его предательские способности, — мне думается, это и послужило причиной выбора именно его. Однако мой начальник не учел, что в данной ситуации мне нужны были не столько экспедиционный опыт моего помощника, сколько, надежность его ног и умение ими рационально и охотно пользоваться! Именно данные качества, как выяснилось, почти полностью и отсутствовали у этого в высшей степени порядочного, "экспедиционного" и симпатичного мне товарища. Николаич был идеальным спутником на воде, незаменимым, когда дело касалось парусов и весел, но к суше бедный боцман относился не благосклоннее, чем выброшенная на берег рыба, панически ее боялся, так как ходить не любил и не умел, более того, считал "хождение пехом" делом "последним, непоморским". Я же не мог ему предложить ничего другого! Только непрерывное хождение по сложному периметру множества треугольников и прочих трудноопределимых фигур. Через три часа сумасшедшей работы я убедился, что в этой комбинации он мне "не пара". "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань!" Что было делать? Создавалось, можно сказать, почти трагическое положение: при той срочности работ, которая была нам необходима, он обеспечивал меня не более, чем в четверть моих возможностей. Жаловаться на него я не мог, он сам страдал, понимая свою бесполезность, но стать хорошим, дюжим реечником, способным стоять с рейкой на всех нужных мне местах и носиться по сети моих угольников, повторюсь, было ему не под силу и как истинному помору "зазорно".

На второй день нашей совместной работы Илья Николаевич обратился ко мне с торжественной речью: "Послушай-ко, Михалыч, ты что, олень резвый, бегаешь — не догнать! А как истомишшся, что делать будешь? Кто тебя, болезного, напоит-накормит? Сам шшо ли? Давай поделим работу: ты ишо побегай, посмотри в свои трубки. А я тем временен и дровец соберу, и воды наношу, да обед сварю. Вот и будет ладно — побегал, приустал, тут пришел, поотдохнул и покушал... Там еще побегаешь, в трубки свои поглядишь — и домой!.. А так ведь, поди, и сдохнуть недолго", — горячо убеждал меня Николаич. Я был в отчаянии. Три условия требовались мне для успешности моих усилий. Условие первое: светлое время, пригодное для ведения съемочных работ и привязки их к промежуточным астропунктам. Время это с каждым днем сокращалось — полярный день начала осени короток. Значит, надо сжать рабочее время, нужен темп! Условие второе: крепкие ноги, способные к долгой и непрерывной ходьбе. Непременно у нас обоих. Условие третье: помощь чисто рабочая — переноска вешек и реек, их расстановка на будущей площади съемки, участие в разбивке базиса и сообразительность в работе! Я понял: меня ждет полная катастрофа. Нужно немедленно идти к начальству, чего я категорически не хотел, или что-то придумать кардинальное. И я придумал! Свободными от постоянной нагрузки были только два человека из всей нашей экспедиции: сам Рудольф Лазаревич и Сева Тимонов. И я решился...

Пошел я на поклон к следующему по возрасту за мною, т. е. тоже молодому сотруднику, Всеволоду Тимонову, вся работа которого протекала только на морских станциях. Причем всегда и неизменно, во всякую погоду и при любой волне, я работал у него подручным и старался изо всех сил. Сказал я ему все как есть, и Всеволод согласился исполнить мою просьбу без всяких возражений: "Для милого дружка и сережка из ушка". Николаич очень это приветствовал: "Вот и ладно! Я вам к вашему приходу обед приготовлять буду! Вишь, гусей-то сколь много летает, надо же и нам поживиться!" Тут-то и началась настоящая работа. Всеволода, правда, поразило, что в его обязанности входит и разноска, и расстановка вешек на триангуляционной сети. Но он легко утешился: "Уж отыграюсь я на тебе во время гидрологических разрезов! Это такая пакость, что у меня духа бы не хватило обращаться к тебе. А теперь ты мой должник". Работали мы необыкновенно слаженно. Тогда и зародилась наша долгая искренняя дружба, неожиданно прерванная безвременной смертью этого замечательного, талантливого человека.

Съемка, которой мы с Всеволодом занимались, дала нам очень богатый материал для размышлений, закончились они интересным решением одной географической проблемы... Но об этом ниже, когда я будут говорить об удивительном явлении — процессе деления глубоко врезанных в сушу долин, превращающихся в очень странные, своеобразные, никогда и нигде мною более не виданные глубокие водоемы. Они далеко уходили в глубь горных массивов, "отшнурованные" друг от друга дамбами из песчано-глинистого материала. Как это произошло, какие здесь действуют геоморфологические необычайные процессы, я надеюсь еще рассказать. Здесь же только замечу, что на Новой Земле, еще точнее, на Карском берегу ее Северного острова, мы столкнулись с совершенно уникальным, ранее неописанным явлением.

Как ни успешно — увлеченно, азартно! — шла наша работа, но пришлось, раньше, чем мы надеялись, убираться из этих мест. В тот день, около девяти часов вечера, ветер начал отходить к востоку, а уже около одиннадцати последовало сильное, нарастающее сжатие льдов! Крупнобитый лед сменялся приходящими с севера обломками ледяных полей. Да, усиливающийся северо-восточный ветер не обещал ничего хорошего: он все ближе и ближе, плотнее и плотнее прижимал нас к берегам Новой Земли. Наступал настоящий арктический осенний шторм. Температура падала и к ночи опустилась ниже нуля, точнее, до -3,5°. Благоразумие требовало немедленного ухода. Однако как тут бросишь начатую станцию! И мы рискнули спустить еще одну, "последнюю серию" батометров. Уже в самом начале спуска почувствовали, как сильно нас сносит ветром и дрейфовым течением. Теперь нас не прижимало к берегу, а напротив, прямиком уносило в открытое море, прочь от Новой Земли! Правда, термин "открытое море", столь хорошо известный морякам, носил здесь достаточно условный смысл: никакого "открытого моря" вокруг нас не было. Простиралась сплошная "каша" мелкобитого льда, к тому же начинавшего очень быстро смерзаться, так как температура продолжала стремительно падать.

И все-таки начатую станцию мы закончили! Уже на пределе разумного: здорово рисковали оборвать трос, на котором были подвешены приборы. К счастью, нам повезло, и все обошлось благополучно, не считая того, что капитан сделал нам солидное внушение и сказал, что в следующий раз он нас ждать не станет и "наплевать ему тогда на все наши батометры да банки-склянки". Косвенно это внушение относилось и к Рудольфу Лазаревичу, который благословил наши труды праведные. И не напрасно! Наша станция, сделанная с большим трудом в этой "боевой" обстановке, дала сразу же интереснейший материал для размышлений. Его надо было еще проверить, результаты неоднократно подтвердить, но все основания для удивительного предположения уже были. Об этом чуть позже... А пока берега Новой Земли скрылись за дымкой, стоявшей по горизонту, и нас внезапно охватило чувство оторванности от мира и сознание полного одиночества.

Но как продолжить начатую работу? На наше счастье, когда рассеялся туман, мы обнаружили большую стамуху, как называют поморы крупную ледяную гору, напрочно севшую на мель в открытом море. К ней мы и направились, к ней и отшвартовались. Конечно, в этом был определенный риск, так как она могла опрокинуться и увлечь с собою наше суденышко, не составлявшее со всеми потрохами и десятой доли этой ледяной массы. Удивительно, но на этот раз капитан не протестовал. Был убежден, что стамуха совершенно устойчива, более того, предложил использовать ее как остров, как портовую стенку и, как с суши, вести с нее наблюдения. "Вы взгляните внимательно, — объяснял он, — стамуха эта по своим размерам в несколько раз превосходит глубину. Куда же ей опрокидываться? Глядите сами, по цвету ее: лед — синий-пресиний; по очертаниям, да и по высоте ей в этом море и опрокидываться-то некуда! Мелковато оно, вот что рассыпаться может, это да. Но не страшно. Уйти успеем".

Продолжение — На шхуне "Эльдинг" - II