На шхуне "Эльдинг" - II

Итак, мы имели теперь надежное убежище, как мы надеялись, на относительно большое время. И могли всерьез проверить нашу гипотезу. И она подтвердилась! Уже на самой начальной стадии работы, при проведении новой гидрологической станции, результаты исследований, на этот раз очень тщательных, глубоко поразили нас. Но в чем, собственно, заключалась гипотеза? Что удалось нам открыть?

Оказалось, что здесь, в этой малоизвестной, детально еще никем не обследованной части Карского моря, под слоем поверхностной, сильно охлажденной и сильно опресненной воды, лежит четко выраженный горизонт очень соленой и относительной теплой "чужой", т. е. "некарской", воды! "Своя" от "чужой" отличалась всеми гидрологическими характеристиками. Это означало, что мы попали в высокоширотную область глубинных течений: "потонувших" ветвей более тяжелой, соленой воде Гольфстрима. Откуда попала сюда "атлантическая вода", как сразу окрестили ее наши гидробиологи? Есть ли у нас стопроцентная уверенность, что найденные здесь, так далеко на северо-востоке, теплые соленые воды в самом деле принадлежат одной из ветвей мощного атлантического течения? Продолжать или не продолжать исследования?

Рудольф Лазаревич оперативно созвал "летучку", предложил высказаться на ней капитана Ивана Степановича Кокотова и гидрографа Петра Андреевича Палисадова. Так было принято решение немедленно, пока благоприятствует обстановка, приступить к глубоководным работам. Убеждать нас долго не пришлось! "Эльдинг" повернул прямо на юг, и, пройдя около 15-20 миль, мы сделали меридиональный разрез. С поразительной быстротой была выполнена глубоководная станция: смонтированы на рабочих местах все приборы, люди готовы, ждут команды начинать.

— "Михалыч! — кричит мне Иван Степанович, — давай глубину, не эхолотную, натуральную, и образец грунта, чтоб знать, есть ли за что зацепиться на случай перемены ветра. Ты готов?"... За мною дело не стало — я был "всегда готов", а так как относился к "низшему классу" в нашей научной группе, грунты были по моей части. Работа пошла! Мы выполнили здесь комплексную океанологическую гидролого-биологическую станцию, с привлечением гидрологов, геологов моря, гидрохимиков и гидрофизиков, с пробами планктона и донными геологическими сборами. Наша гипотеза все более обретала плоть и кровь. Выяснилось, что в этом направлении, т. е. с севера на юг, слой теплой воды утоньшался: вначале он имел мощность 25 метров, потом, южнее, толщина его упала до 15 метров. Дальнейшие более полные и детальные наблюдения подтвердили, что эти струи идут с севера и постепенно "растворяются" в холодных водах полярного происхождения, заполняющих акваторию Карского моря. К сожалению, на этом пути на юг нам встретились обломки крупных полей, принесенных сюда с севера ранее дувшими ветрами. Но мы все-таки получили, причем совершенно неожиданно и в оригинальной форме, еще одно, исчерпывающее убедительности, доказательство своей правоты. Сомнений больше не оставалось! Место для последней гидрологической станции предложил Гри-Гри, наш гидробиолог Григорий Петрович Горбунов, для выяснения "температурно-соленостной ситуации", как он выразился высоконаучным стилем. Это звучало и торжественно и разумно. Здесь, однако, вмешался я. Мне казалось, что не меньшее значение в этом случае могли бы сыграть и сведения о составе грунтов, особенно о характере их химизма: в отличие от гидробиологических данных, которые могли зависеть от случайных, "погодных" и сезонных, т. е. кратковременных данных, в строени, составе и геохимии грунтов "записана" более объективная и длительная характерная для этих мест "информация". Гри-Гри посмотрел на меня подозрительно и сказал, что такой довод ему приходится слышать впервые и надо воспользоваться им, "хотя бы для того, чтобы доказать его абсурдность"! Григорий Петрович был человек замечательный, мы были с ним друзьями до конца его жизни, оборвавшейся почти двадцать лет спустя, во время Ленинградской блокады... Все были согласны с Гри-Гри, что в океанологических исследованиях ведущее место должно быть за гидробиологическими методами, но, поскольку все равно в нашу программу входили грунтовые работы, не было большой беды в том, что на этот раз они пошли вне очереди, "впереди" испытанных классических методов.

Итак, к моей великой радости, первой "бросилась" на дно моя грунтовая трубка. Она летела и летела в темноту морской бездны — и это не образное выражение, а констатация факта! Наш пока еще не слишком совершенный эхолот, проходивший у нас свои первые испытания, неизменно показывал одну и ту же глубину — 800 метров, а опытные моряки-полярники этому не верили, потому что в северном, существенно шельфовом, т. е. относительно мелководном, море "таких глубоких ям" никто еще не видывал.

Трубка все еще летела, а мы с Гри-Гри спорили:

"Грунты! ― говорил он, глядя на меня с негодованием. Они интересны на малых глубинах, когда от них зависит надежность якорной стоянки: держит — не держит! А тут какого они тебе черта?" Я страшно обиделся, наконец, мы почувствовали, что трубка ударилась о грунт (в данном случае, когда эхолот не работал, она измеритель глубины) — чуть больше 800 метров! А на окружающем пространстве всего 300 метров. Значит, здесь действительно на дне находится "желоб", или выемка, в которой лежит атлантическая вода, еще теплая, хотя и остывшая, но соленая и более тяжелая по сравнению с опресненными водами шельфового Карского моря. Я резко затормозил разбежавшуюся лебедку. Это была торжественная минута. Нет, в самом деле, мы очень серьезно и волнуясь переживали этот момент и нисколько не удивились, когда наш такой уравновешенный товарищ, капитан Иван Степанович, дал команду по экипажу: "Поднять флаг!" Более 800 метров. Не так уж много, это еще не океан. Но тем интересней. Это был северный склон суши, северный скат Евразии в сторону Полярного бассейна. Под нами, несомненно, было нечто вроде глубокой долины, врезанной в дно Карского моря и уходящей "в недра" глубоководной впадины Арктического бассейна. Это было фантистически интересно: получить пробу грунта из Полярного бассейна в его необычайной, неизученной части, на пути погруженного Гольфстрима. Я буквально дрожал от страха, чтобы не потерять драгоценную пробу. А потерять ее было очень легко. Я осторожно "вырвал" трубку из грунта и начал ее поднимать с минимальным ускорением. Нетерпеливый Гри-Гри сначала просил, а потом уже орал на меня: "Ускорь подъем, прибавь обороты!" Он был возмущен, что я "задерживаю станцию", я же все замедлял подъем. На блок-счетчике непрерывно убывали оставшиеся метры. Приходилось соблюдать особую осторожность: в грунтоносе, трубке, грунт держался только на трении о стенки этого "снаряда", и, если замыкатель не закрылся, то малейшее сотрясение или случайный удар трубки о борт корабля на выходе из воды могут привести к полной утрате пробы. Поэтому, когда оставалось всего 15—20 метров, мы еще больше замедлили ход, но вот она появляется медленно, а мы смотрим на нее, затаив дыхание. И вдруг у всех одновременно вырывается дружное: "У-ух!"

Мы все застыли от внезапного потрясения. Это было чудо! Это было абсолютно, абсолютно невероятно... Но это было! Я смотрел и не верил глазам своим. В "губах" бронзового замыкателя, как в зубах хищного зверя, был зажат ствол какого-то странного, никем из нас невиданного живого существа, обитателя морских глубин! Это был диск, вроде подсолнуха, как мелькнуло у меня в голове. От него вниз отходила тонкая ножка-стебель, длиною 180-190 см, с клиновидным концом, которым это существо совершенно явно было недавно воткнуто в морское дно, в грунт. И все это: диск, казавшийся огромным, и гибкий стебель, и клиновидный корень — светилось ярким, неравномерно мерцающим, вспыхивающим время от времени, голубым светом. Каждая такая вспышка начиналась с головы существа, с диска — он пылал ярким голубым, слегка зеленоватым светом, а потом быстро, как молния, перебегала стебель к корню. Это было необычайное зрелище, изумительное настолько, что вся сцена происходила в полном молчании.

Я опомнился и обернулся к Гри-Гри — его не было! Что делать? Снова повернулся и с ужасом увидел, что оно — существо, зверь, чудище — медленно, но настойчиво выскальзывает из зажавшего его замыкателя. Оно, как можно было предположить по ярким вспышкам голубого света и энергичным движениям, "рассерженное, разъяренное" до крайности на зубы грунтоноса, изо всех сил боролось за свою жизнь. Все происходило в таком диком темпе, нервозности и возбуждении, что я не в силах вам передать. В общем оно уже почти освободилось, но в этот момент — не знаю, что это было: храбрость или не выдержали нервы — наш матрос Миша Шульгин бросился к борту, нагнулся над тросом и схватил его за "шею", под самый диск голыми руками. И тут же раздался вопль. Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут одним прыжком — он мчался к нам по палубе, невзирая на все нагроможденные на пути препятствия, — оказался рядом Гри-Гри. На правой руке у него была толстая брезентовая рукавица, в левой — огромный пинцет, который все это время без употребления висел у нас на стене в лаборатории. Григорий Петрович схватил его этим орудием под самую "шею", и вовремя, ибо огромный диск готов был скрыться от нас в морской пучине. Но Гри-Гри вцепился в него, как тигр, а ему на помощь уже бежали несколько человек, все, учтя полученный опыт, в брезентовых рукавицах. Через несколько минут оно — будущая гордость нашей коллекции — уже лежало в "медном гробу" — ящике, залитом формалином со спиртом. Его яркие краски блекли, диск едва пульсировал, тускло вспыхивая слабым голубоватым светом... Оно умирало... У меня, нет, я уверен, у всех нас эта встреча с ним осталась в памяти не просто надолго а навсегда...

Взволнованный Гри-Гри объяснил, что пойманный так случайно морской зверь — это пенатулид, что нам выпала редчайшая сверхудача: в мировых музеях их единицы, что это праздник не только для зоологов, но и для океанологов. Для нас же, географов, он явился прямым доказательством того, что в глубинах океана, и в частности Северного Ледовитого, еще сохранились формы жизни древнейших времен. И сохранились они потому, что здесь тысячелетиями царят однообразные, стационарные состояния среды обитания, без резких изменений внешних условий: температур, солености, освещения — "вечный покой", вот, пожалуй, наиболее точное определение. Наша драгоценная находка, пенатулид, было низшее животное из гидроидных полипов, один из видов простейших морских кишечно-полостных, относящихся к самым примитивным животным, вроде тропических кораллов. Нам в самом деле повезло: мы встретились с редкой, но все еще существующей в условиях вековой неподвижности реликтовой формой жизни. Да, повторюсь: сомнений больше не существовало! Биология дала подтверждение нашим лабораторным исследованиям: такой оригинальный органический мир мог существовать только в "неразбавленной" океанической воде. Теперь можно было утверждать: мы попали в высокоширотную область морских теплых глубинных течений, с водой значительно более соленой, а значит, и более тяжелой, чем обычная опресненная вода этих морей. Утопленные в ней струи теплого атлантического течения, проникавшего в Арктику с запада, в обход европейских берегов, точнее, с северо-запада, т. е. со стороны Полярного бассейна, что само по себе парадоксально, мы называли условно "водой Гольфстрима".

Попытайтесь представить сказанное мной схематично: клин теплых соленых вод внедряется в холодные воды Карского моря и распространяется внутрь пространства, занятого им, в направлении с севера на юг. Похоже это на систему центрального отопления, применяемую при строительстве домов, но увеличенную в размерах в десятки тысяч раз! Все это было очень интересно, так как доказывало сложное строение нашего шельфового моря и объясняло многие наблюдаемые нами и неподдающиеся объяснению факты.

Наша ближайшая задача получала новое содержание. Нам предстояло по возможности полно и точно определить область погружения соленых вод под холодные северные воды и проследить дальнейшую судьбу этого течения в арктических широтах. Не буду здесь входить в подробности. Замечу только, что глубинный желоб, на который мы так счастливо "наскочили", имел почти меридиональное направление. На севере он был врезан в дно полярного океана, где глубины достигают свыше 1000 м; на юге в — дно северной части Карского моря, глубины здесь не превосходят 300-400 м. Отсюда и сравнение мое со схемой водяного отопления: тропическое тепло, накопленное в южных широтах, подводное течение несло в глубину Арктического бассейна.

Работа наша стала еще интенсивней. Каждый здесь мог "приложить руку". Для навигаторов "потонувший Гольфстрим" открывал широкие возможности долгосрочных прогнозов. Для океанологов появился неожиданный, еще неизведанный объект изучения. Новые вопросы встали перед гидрологами, гидрохимиками, гидробиологами. Одним словом, Карское море возникло как новая интересная и значительная географическая проблема...

Мы уходим из этих мест. Идем прямо на север, стремясь выйти на большие глубины Центрального Полярного бассейна. Начиная с прошлого дня идем без карты, так как никто здесь никаких промеров не производил, возможно, никто никогда не был, и мы не знаем, чего здесь можно ожидать. И возникает особое чувство. Работают все эмоции: простое любопытство, жажда новизны, тревожное ожидание, страх неизвестности, жгучий научный интерес — словом, чувство первопроходца...

Но Север непредсказуем. Ледовая обстановка складывалась для нас столь неблагоприятно, что мы не только не попали в "сердце Арктики" Полярный бассейн, но даже не смогли вернуться к Новой Земле прямым курсом, а шли довольно сложным путем, со многими обходами тяжелых ледяных полей, которых, казалось, еще совсем недавно здесь не было. И мы не пожалели, что вновь двинулись на юг, вдоль восточного берега Новой Земли. Я писал уже, что эти места были показаны на карте волнистой пунктирной линией, подтверждавшей своим видом их почти полную неисследованность. Именно здесь нас ожидали самые значительные достижения нашей экспедиции — те, что называют открытиями. Впервые появились на карте восточного побережья Северного острова Новой Земли дотоле неизвестные заливы. Мы назвали их именами исследователей Арктики: Русанова, Неупокоева, Седова. И целый ряд других названий, находящихся сейчас на карте... Но попробуем по порядку.

Итак, перед нами снова плавно убегающий на юго-запад берег Новой Земли. Очень скоро мы оказались у входа в большой залив, разветвлявшийся на несколько бухт. Его конец лежал где-то в глубине острова, мы видели только его широкий морской вход. Было вполне ясно, что это очень большое водное пространство, уходящее на многие километры в глубь Северного острова, безусловно интересное и многообещающее открытие! Тем более, как нам казалось с борта "Эльдинга", залив двумя своими бухтами или, по крайней мере, одной достигал блестевшего вдали зеленовато-синеватого, почти призрачного купола центрального Новоземельского ледникового щита. Трудно было определить, как далеко отстоит он от берега. По нашим впечатлениям — всего в нескольких километрах. Но впечатления в этих краях обманчивы: прозрачный арктический воздух окрашивал даль почти лазурным цветом и так скрадывал расстояние, что мы очень скоро перестали давать даже "прикидочные" оценки. Сплошные горные массивы с острыми пиками и большими плоскогорьями, лежавшие по берегам, искажали масштабы расстояний. Все казалось гораздо ближе, чем было на самом деле!

Все дальше и дальше забирались мы в этот ледяной лабиринт, и, надо сказать, наш капитан, несомненно, проявлял большую смелость и недюжинное мастерство. А лед между тем понемногу все прижимал да прижимал нас к берегу, так что пришлось все же стать на якорь в ожидании приливного течения. По расчетам наших навигаторов, такая смена должна была произойти "вот-вот". И в самом деле, вскоре начали проявляться среди сплоченных льдов все большие разводья. И когда, наконец, пошли полыньи, вначале совсем маленькие, потом побольше, когда свободное водное пространство появилось около нашего борта, Иван Степанович до того осмелел, что даже раньше Самойловича поддался соблазну и, по собственной инициативе, вошел в этот коварный лабиринт прибрежных разводий! "Эльдинг" двинулся в неизвестность. Да, поморской выучке, искусству кораблевождения, которые он проявил тогда, можно было только восхищаться. Недаром после какого-то очень хитрого маневра нашего капитана к нему подошел Петр Андреевич Палисадов и молча, с чувством пожал ему руку. Напомню, что Петр Андреевич был не только блестящим гидрографом, не уживавшимся ни с каким морским начальством, — Р. Л. Самойлович пригласил его на "Эльдинг" после очередного увольнения, — но и, как наш капитан, "природным помором". Такие моряки не просто знают море, они его чувствуют, а это гораздо больше. (Я дружил в более поздние годы с еще одним человеком той же породы — потомственным помором, принадлежавшим к младшему поколению, — знаменитым капитаном-полярником Владимиром Ивановичем Ворониным. Он командовал сначала л/п "Сибиряков", а потом — пароходом "Челюскин". Мне очень хотелось бы успеть рассказать о своем видении трагедии "Челюскина", но не здесь — в одной из следующих глав моих "Воспоминаний"...

До ледникового щита мы не дошли — он оказался и впрямь гораздо дальше, чем виделось нам при входе в залив. Впереди показался берег. "Эльдинг" бросил якорь... Когда кончился обычный в такой ситуации судовой аврал, Рудольф Лазаревич объявил, что хочет провести короткое общее собрание, где он сделает небольшое сообщение и внесет важное предложение, в голосовании по которому просит принять участие всех: и команду "Эльдинга", и сотрудников экспедиции. Мне предлагалось вести протокол. Подобных совещаний у нас еще не проводилось. Мы были крайне заинтригованы...

О сообщении Рудольфа Лазаревича я коротко расскажу в специальном отступлении. Что же касается его предложения — вот оно: назвать вновь открытый залив именем В. Русанова. Сразу замечу, что принято оно было единогласно. Хотя в какое-то мере противоречило традиции: называть вновь открытое именами открывателей, в данном случае — Самойловича. Или уж как-то отвлеченно — в этой связи я уже упоминал залив Благополучия.

О чем рассказал нам Р. Л. Самойлович. В 10-е годы ХХ столетия молодой ученый Р. Самойлович, сосланный на Север за революционную деятельность, жил в Архангельске, плавал и работал в Арктике, вначале на Шпицбергене, позже на Новой Земле. Его первое арктическое плавание проходило на шхуне "Геркулес", принадлежавшей экспедиции В. А. Русанова. Там они и подружились, связанные и научной работой, и общими интересами революционного подполья, и просто большой взаимной симпатией. В Архангельске действовала тогда довольно большая группа революционеров, преимущественно эсеров, в меньше степени социал-демократов, в том числе и молодых ученых, высланных из столицы на поселение. Политические ссыльные вели самую активную работу с населением: просветительскую, культурную, по линии местного отделения Русского географического общества, других легальных общественных организаций. Велась, конечно, и революционная пропаганда. Но это уже нелегально... Вот в этом направлении и работали три добрых знакомых, сотоварищи-исследователи Севера и северных морей: В. А. Русанов, А. С. Кучин и Р. Л. Самойлович.

Пожалуй, самым известным, да и самым одаренным, разносторонне образованным из этой тройки был капитан дальнего плавания, знаменитый моряк и исследователь Александр Степанович Кучин. Судьба его сложилась необыкновенно. Долгое время он работал в Норвегии под руководством известного океанолога Гелленд-Ганзена, специализируясь в его лаборатории по морской гидрохимии. Научный руководитель рекомендовал его Р. Амундсену, когда тот формировал свою экспедицию к Южному полюсу. Экспедиция состоялась в 1910-1911 годах, Кучин участвовал в ней. И когда Руаль Амундсен совершал свой поход к Южному полюсу, тогда и открытому, Александр Кучин на его судне "Фрам" проводил большие гидрологические работы по изучению приантарктического океана. Обработав материалы своих исследований, Кучин вернулся в Россию; вскоре он оказался в Архангельске. В это время как раз Русанов сколачивал коллектив для своей новой арктической экспедиции на том же судне "Геркулес", на котором несколько лет назад совершил свое первое плавание в Арктику молодой Самойлович. Предполагалось обследовать месторождения каменного угля на Шпицбергене, а затем пройти Северным морским путем к Беринговому проливу. Экспедиция состоялась в 1912 году. Ее главой был В. А. Русанов. Капитаном и гидро логом — А. С. Кучин. Первая часть их плана была успешно выполнена, вторая — оказалась роковой. Последнее сообщение от Русанова получено в августе 1912 года. И все. "Геркулес" пропал без вести. Судьба этих отважных мореплавателей неизвестна. Есть предположение: они погибли где-то у полярных берегов Азии. Много лет спустя был найден столб, поставленный экспедицией Русанова: "Геркулес" 1913 г." Больше никаких следов. Рудольф Лазаревич так никогда и не смог смириться с этой потерей. Добавлю от себя — так же, как я, никогда не мог смириться с гибелью Самойловича в чудовищной сталинской мясорубке в конце 30-х годов.

...Но вернемся в тесный носовой кубрик на "Эльдинге", куда нас всех неожиданно собрал Р. Л. Самойлович (а было нас, вы это знаете, 13 человек, о чем частенько вспоминал со вздохом наш капитан Иван Степанович Кокотов, многозначительно покачивая головой). С волнением, как о близких людях, выслушали мы рассказ своего начальника, необыкновенно нами почитаемого, и единогласно проголосовали за его предложение: оказывается, еще до начала нашей экспедиции он задумал первый же вновь открытый залив, если он будет достаточно велик и интересен, назвать в честь своего друга, четырежды побывавшего на Новой Земле, — Владимира Александровича Русанова — заливом Русанова.

На этом же совещании были уточнены наши ближайшие планы. Главное — темп! Осень стремительно наступала. Тут же мы трое, Всеволод Тимонов, Григорий Петрович Горбунов, Гри-Гри, и я, Миша Ермолаев, получили ответственное задание: немедленно идти на шлюпке к берегу. Для таких десантных операций нам служила маленькая и чрезвычайно верткая, по аттестации нашего капитана, шлюпка по имени "Тузик", требовавшая, как не уставал он напутствовать всех на ней отъезжающих, "деликатного обращения, потому как способна опрокидываться без всякого уважительного повода". Зато "Тузик" обладал одним важным и незаменимым качеством: портативностью! В случае необходимости его без особых усилий могли нести два человека — в этом и заключалась причина нашей любви к утлому суденышку, никакие другие "плавсредства" — судовые шлюпки "Эльдинга" не могли конкурировать с "Тузиком", когда предстояли всякого рода береговые работы...

Итак, мы направились к берегу, точнее, довольно высокому валу, которым, как нам казалось, заканчивается залив. Нашли уютную бухту, хорошо укрытую от волны, отшвартовались. Пока я закреплял якорь, наваливая на него груду песка и валунов, мои друзья уже взбирались наверх. Вначале я слышал их оживленные возгласы, потом целиком увлекся своим делом: "Тузик" нужно было закрепить вполне надежно, так как прилив должен был начаться через несколько часов и мог унести нашу лодку.

"Миша! — услышал я вдруг взволнованный крик Всеволода, — бросай все, беги сюда!" Мгновенно вскарабкался я по крутому откосу, взлетел на него и... остановился в полной растерянности. То, что я увидел, выходило за рамки моей фантазии... Крутой вал, который мы считали завершением глубоко врезанного в сушу залива, оказался... дамбой!

Да, самой настоящей дамбой, отсекавшей от залива огромное озеро, явно бывшее раньше частью этого залива, а сейчас оказавшееся обширным самостоятельным водоемом. Я остолбенел от изумления. Зрелище было не просто красиво. Прекрасно. Изумительно. Мне казалось, что я сплю и вижу во сне мираж. По-видимому, аналогичные чувства владели и моими коллегами. Мы стояли, смотрели, не могли взгляда оторвать. Одна и та же мысль одновременно пронзила каждого из нас: Мы это уже видели, если не это, то очень похожее, подобное... Но где? Когда? И вдруг Гри-Гри воскликнул: "Ребята! Да ведь это же “дублер” залива Благополучия!" И в самом деле, если не "дублер", то нечто очень похожее, почти точно повторяющее, но только гораздо более масштабное. Может быть, такое впечатление создавали значительно более высокие горы, обрамляющие и долину, и озеро. Веяло от этого пейзажа чем-то таинственным, величественным и неприветливым. Это была уже настоящая Арктика с ее суровыми, не прикрытыми даже скудной растительностью склонами гор, с лежащими на них "перелетками" — большими пятнами прошлогоднего снега, а выше — покрытыми сплошным снеговым покровом, по-видимому, дальше переходящим в ледники. Горы казались огромными, так как они своими крутыми склонами подступали к самому зеркалу озера, в котором отражались, создавая впечатление еще большей высоты. А в самом озере ощущалась его глубина. Озеро было видно нам только частично, так как дальше скрывалось за поворотом долины. Все это создавало впечатление еще не виданной нами на Новой Земле, я бы сказал, первобытности, дикости этого арктического пейзажа. По всей вероятности, дальше в горном ущелье располагались остатки недавно бывших здесь ледников, создавших эти типичные конечные морены — нагромождение обломков скал и валунов. Мы видели, по крайне мере, три таких морены, оставленные отступившими ледниками. Это же подтверждали и полированные площадки на скальных породах. Словом, перед нами была яркая картина еще недавнего активного оледенения, сейчас уже в значительной степени сократившегося, отступившего. Да, это была настоящая Арктика, но Арктика уходящая, вырождающаяся — ее реликт, остаток!

Отсюда, издали, сверху, было отчетливо видно, что берега залива как бы пронзают, пересекают наносную поперечную косу — вал, разъединивший некогда единое водное пространство. Откуда взялся, как образовался этот вал? Могу сказать, нигде и никогда не довелось мне больше видеть таких явных, живых, я бы сказал, вещественных доказательств колебаний земной коры, как те, которые "отпечатались" здесь, на берегу этого чудесного горного озера. Высокий поперечный вал образовался, безусловно, переносом волнами и течениями песчаных и галечных наносов вдоль древних берегов, постепенно подымавшихся из вод океана.

Тогда мы не отдавали еще себе ясного отчета, что может дать нам этот ландшафт в смысле научного осмысления его происхождения, образования, изучения масштабов и темпов геологических процессов, в частности эйперогенического, т. е. медленного, векового поднятия всей Новой Земли в целом на протяжении последних тысячелетий ее истории. Это все в будущем. А в настоящем... мы чувствуем только: "Это — прекрасно!" Быстро бежим вниз, перетаскиваем своего "Тузика" через вал, спускаем его в озеро и отправляемся в первое плавание по этому водоему, еще никогда не видавшему ни людей, ни лодок.

Прежде всего мы взяли пробу воды. Верхний слой, около 4-5 метров, оказался пресным, образовался он при таянии снегов, питающих озеро. Ниже шла более тяжелая холодная соленая вода — остаточная вода того бассейна, который существовал здесь до "отшнуровки" озера. Мы пытались измерить глубину, но наша сорокаметровая веревка оказалась коротка. Зато ближе к берегу глубины внезапно оказались небольшими, 2-3 метра. Озеро имело очень своеобразую форму — мы сделали зарисовки. Высадив моих друзей на берег, я решил воспользоваться моментом и расставить на этом участке вешки для топографической съемки. Всеволод и Гри-Гри тоже занимались чем-то полезным. Словом, мы увлеклись. И вдруг, неожиданно, выстрелы, громкие, даже оглушительные, идущие, казалось, из глубины Новой Земли! Это было очень странным — там не было ни души, не могло быть. И только когда раздался резкий, такой знакомый гудок, тоже как будто со стороны горного массива, мы поняли, что это просто "обман слуха", что "Эльдинг" шлет нам свои сигналы и что нам предстоит хорошая нахлобучка, ибо мы давно исчерпали отпущенный на это путешествие лимит времени.

Но, по правде говоря, мы не очень испугались: у кого же хватит совести бранить нас за опоздание, если мы подарим "Эльдингу" целое озеро прекрасной пресной воды, что позволит вылить затхлые дары Северной Двины и заменить их свежей, горной, чистой, необыкновенно вкусной водой.

И все-таки возвращаться надо было немедленно. Мы повернули наш "Тузик" носом на восток, к выходу из горной долины, и примерно через 3/4 часа были уже на озерной стороне косы. Срочно взлетели на вал, спустились вниз — и оказались в заливе. Гри-Гри сделал три выстрела из своей "двенадцатикалибровой пушки" — это значило, что мы рядом, что мы идем "домой". А впереди уже видели "Эльдинг".

Несколько дней мы работали с огромным напряжением. И вот уже пора уходить из залива Русанова. Что ожидает нас дальше, не знаем. Береговая черта уходит на юг, она далеко просматривается, так что съемку здесь вести относительно легко. Мое положение здесь было особенно выигрышным: я работал с прекрасной фотоосновой — у нас были взятые с собой из института аэрофотоснимки этого побережья, выполненные зимой. Они давали общую топографическую ориентацию, рисунок береговой линии, т. е. то, что нужно для того, чтобы все это превратить в карту, увязанную с нашим нынешним наземным летним маршрутом. Очень любопытно было сравнить эффективность зимней и летней съемок в этих широтах — условия видимости были совершенно различны! Не могу ни сказать, что погода нас изумительно щадила. Трудно было предположить, что в это время года здесь может быть так сухо и маловетрено. В общем, очень нам повезло. Еще и еще раз нас убеждали наши наблюдения и исследования: оледенение Северного острова Новой Земли находится в стадии энергичного отступания. В результате этого отступания из-под ледника вытаивал древний рельеф, скрывавшийся подо льдом. Надо было очень тщательно провести съемочные работы, совершенно объективно показать в них признаки этого процесса.

Нашу догадку, ее правильность очень убедительно иллюстрировали молодой, вновь открытый нами залив — "рождающийся" залив. Мы получили интереснейшие данные о современном изменении распространения и очертаний ледяного покрова. Новому заливу нужно было дать название — было принято предложение назвать его именем известного на севере гидрографа Константина Константиновича Неупокоева, участника экспедиции Вилькицкого 1913 года на ледоколе "Таймыр", открывшей Северную землю. Участвовал он и в последнем арктическом рейсе "Таймыра" в 1921 году, тогда был открыт так полюбившийся нам и запомнившийся залив Благополучия.

Знакомство с новой гаванью-заливом Неупокоева было недолгим. Мы шли теперь на юго-юго-восток вдоль ледяного обрыва, и ледяная стена, хотя мы и шли от нее на почтительном расстоянии, волновала и расстраивала капитана Ивана Степановича: "Посмотрим, что вы заговорите, когда она на нас обрушится". Но все обошлось, а через некоторое время ледник сначала "сбежал" на сушу, а потом скрылся за большим моренным валом.

И неожиданно прямо перед нами оказался широкий и спокойный, гладкий как зеркало, вход в неизвестный залив! В отличие от прежних открытых нами заливов, он имел вид... серьезного морского порта. Если обратиться к аналогиям, он больше всего напоминал собою всем нам хорошо знакомый вход в Мурманский залив. Прилегающее побережье было свободно от ледников, мы не видели их ни вдоль берега, ни впереди по курсу. Мы входили в залив, включив на непрерывную работу наш эхолот-самописец, автоматически, по звуку, измеряющий глубины, над которыми проходило судно. На мостике, против обыкновения, столпились люди, с жадным любопытством следившие, как поворот за поворотом перед нами раскрывалась огромная, далеко уходящая в глубь берега, я позволю себе повториться — настоящая, хорошо укрытая морская гавань — первое впечатление не обмануло нас!

Это было уже географическое открытие, принимая во внимание масштабы залива и его навигационное значение на берегу Карского моря. Прекрасная гавань, она могла вместить значительный флот и впоследствии сыграла заметную роль в расширении арктической навигации как удобная стоянка, особенно при ожидании благоприятных изменений в ледовой обстановке во время летней навигации. И снова встал вопрос о названии. На этот раз мы настаивали — очень хотели этого! — назвать гавань в честь начальника нашей экспедиции Р. Л. Самойловича. И снова он категорически отказался от "памятника себе". У него уже было предложение. Назвать гавань заливом Седова. Мы приняли его. И конечно, это событие было освящено торжественным ружейным салютом. Да и как такое предложение можно было не принять? Георгий Яковлевич Седов был кумиром многих из нас. Чуть больше 10 лет прошло, в 1914 году, со времени смерти его на пути к Северному полюсу. А двумя годами раньше, в 1912 году, его "Св. Фока", попав в непроходимые льды, зимовал у Новой Земли. Открытая нами гавань стала заливом Седова.

Интересная деталь: залив не имел входного порога глубин как большинство новоземельских заливов. Точнее, порог был и у него, но он был подводным, и мы увидели его не в натуре, а только на эхолотной ленте. И еще одна подробность: со стороны залива, т. е. с внутренней стороны этого порога, глубина была около 40 метров, в то время как перед нами она колебалась между 15-20 метрами. Это была форма рельефа, прямо указывавшая на то, что еще недавно этот фьорд — его спокойно можно называть именно так — был занят долинным ледником, пришедшим сюда от ледникового щита из глубины острова.

Хорошо помню — мы все глубже входим в залив. Я на своем рабочем месте, наверху, с фотоаппаратом, в наблюдательной бочке на гротмачте "Эльдинга"; мы находимся там попеременно с П. А. Палисадовым (второй в это время внизу, у компаса). Конца залива я не вижу, так как его загораживает высокий мыс. Мы его огибаем. Отсюда хорошо видно, что залив оканчивается огромной дельтой, отложившейся в устье впадавшей в него небольшой реки, исчезающей за ближайшим поворотом узкой долины. Стоит полнейшая тишина. Но что это? Зеркальная гладь воды спокойно отражает все больше обозначавшиеся звезды! Это был наш первый по-настоящему осенний вечер в Арктике. Темнело. Пришлось работать на палубе с переносной электролампой. До этого стояли сплошные белые ночи, как летом в Ленинграде. Тишина настораживала: только бы это не было "затишьем перед бурей". Опасались за нашу радиосвязь: уж очень глубоко мы забрались внутрь острова.

Якорь был спущен на глубину 28—30 метров. И это несмотря на то, что мы стояли, отшвартовавшись бортом непосредственно к берегу, занеся на него два троса с якорями, — один с носа, другой с кормы, — словом, как у стенки приличной гавани. Во время захода в залив, когда стало темнеть, я по очереди, то с Всеволодом, то с Гри-Гри, уже не фотографировал, а вел зарисовку с "ходовой бочки" на гроте. Все это был материал для нашей будущей карты.

Должен заметить, что исследования, которые непрерывно, настойчиво и, что очень важно, с разных сторон вела наша небольшая научная группа, дали интереснейшие результаты. У нас сложилось твердое впечатление о крайней неустойчивости современного новоземельского оледенения, во всяком случае, в обследованной нами части острова. Двигаясь далее на юг, мы уже на самом побережье не находили выходов ледников к морю. По-видимому, к настоящему времени южная граница интенсивного сетчатого оледенения располагается на Северном острове Новой Земли севернее архипелага Пахтусова. Настолько свежи и активны здесь были следы отступившего льда, что полное подтверждение получали наши выводы о его интенсивном вырождении. Для меня лично моя первая экспедиция на "Эльдинге" имела совершенно особое значение: она послужила подготовкой для более поздних работ на ледниковом щите во время зимовки 1932/33 года. Изучение целого ряда гляциологических проблем было продолжено. Я убедился тогда, что визуальные наблюдения в летний сезон должны непременно корректироваться круглогодичными исследованиями ледового покрова. Именно тогда мы получили неопровержимые данные о том, что одна и та же область оледенения может развиваться в одной своей части и... вырождаться в соседней. Но и этот факт является веским доводом в пользу неустойчивости новоземельского оледенения в этой части Северного острова в 1920-30-х годах.

Но я забежал вперед. Вернемся в 1925 год к трем открытым нами большим фьордовым заливам, из которых самым удобным для якорных стоянок был залив Седова. Однако для меня он памятен не только этим, но и одним происшествием, никак не связанным ни с гляциологией, ни с геоморфологией. Это произошло в тот самый вечер, когда мы вошли в залив, прошли в его самый дальний "внутренний ковш" и оказались, по выражению Ильи Николаевича, в становище "Шапкино", что означало в его представлении верх уюта и безопасности. И уже располагаясь на ночлег, я раскрыл, как это делал иногда, свою записную книжку на страничке "замечательные даты и напоминания о них". Спокойно просматриваю, пока не дохожу до даты сегодняшнего дня. Трудно себе представить, каким гигантским прыжком я вылетел "из койки" и в самом что ни на есть растерзанном виде ворвался в радиорубку, где наш радист Николай Боголепов и двое-трое любителей музыки слушали московскую передачу. Они подумали, что я сошел с ума, так как, не давая никаких объяснений, буквально заорал Боголепову: "Срочно запускай мотор, включай станцию и давай сигнал: Всем... Всем... Всем!" Он дико на меня посмотрел и сказал, что я рехнулся: "На часы посмотри! Сейчас дать такую авральную телеграмму можно только для восточных станций. А в чем дело?" Но у меня не было времени объяснять. Я уже мчался в каюту Самойловича, я уже барабанил в его дверь! Он вскочил, еще не проснувшись: "Что? Где? Авария?" Я протянул ему свою записную книжку, в которой красным карандашом было выведено сегодняшнее число. "Боже мой! — воскликнул он. — Немедленно давайте сюда Боголепова". "Да я уже здесь, Рудольф Лазаревич... Ермолаев с ума сошел". "К сожалению, нет, смотрите!"  — и протянул ему мою записную книжку. Тот заглянул, громко ахнул и заорал: "Иду, иду вызывать... Тащите скорей телеграмму"... И вот уже в эфир понесся вызов: "Всем, всем, всем, кто меня слышит! Я, шхуна "Эльдинг", нахожусь в высокой (мерзавец, приврал для солидности) Арктике. У меня срочная правительственная. Ленинград, президиум Академии наук". Только таким экстраординарным вызовом можно было надеяться достигнуть желаемого. И достигли. На зов откликнулись четыре станции. Боголепов выбрал самую мощную из них — "Коминтерн"! Текст был написан, может быть, не слишком гладко, но в нем ощущалась острота момента и искренность нашего волнения. Моему читателю, наверное, это непонятно, но я и сейчас, печатая эти строки, волнуюсь. Текст помню, по-моему, дословно, во всяком случае, очень близко к оригиналу:

"Ленинград. Академия наук СССР. Президенту Академии академику Карпинскому.

Глубокоуважаемый Александр Петрович! Мы, самый дальний от Академии коллектив русских ученых-исследователей Арктики, имеем честь поздравить Вас и в Вашем лице всех с торжественной юбилейной датой — 200-летием Российской Академии наук! Мы гордимся Академией, всегда помним Вас, Вашу роль в ней, заботу, которую ей оказывает правительство. Уверены, что наши работы, в числе других, помогут ускорить всестороннее освоение Арктики, ее протяженных транспортных магистралей, ее еще неизвестных запасов ископаемых, включение их в орбиту хозяйственной деятельности страны... Шлем Вам горячий привет и наилучшие пожелания из открытого сегодня залива Седова на карской стороне Северного острова Новой Земли.

По поручению коллектива начальник экспедиции Самойлович, капитан Кокотов"...

Иногда прошлое вспоминается последовательно: эпизод за эпизодом — в итоге, цельная картина, определенный отрезок времени. Но бывает иначе: остаются в памяти отдельные отрывочные мгновения, не можешь точно сказать, где, когда это было, но как ярко видишь, в деталях, словно не полстолетия назад, а вчера случилось с тобой! Вот одно из таких воспоминаний...

Мои друзья по берегу озера возвращаются к той части косы, где находится наша стоянка. Я почему-то один, взяв наш "Тузик", плыву туда же. Едва отплыл несколько десятков метров — сильный удар в дно шлюпки! Это не мог быть подводный камень — глубина здесь свыше сотни метров. Я убрал весла и тихо сидел, ожидая дальнейших событий. Еще, на этот раз слабый удар, за ним странный всплеск — и в шлюпку ко мне заглядывает молодой тюлень! Как я был рад, что рядом со мной не оказалось Григория Петровича, Гри-Гри! Со свойственным ему охотничьим азартом он тут же был способен застрелить этого симпатичного арктического "водяного". Он и в самом деле был симпатичным. Почти что положив на борт свою мокрую усатую голову с блестящими глазками, он с изумлением, с наивным любопытством и доверчивостью, свойственным этим животным, смотрел на меня и на лодку, явно воспринимая нас вместе как единое живое существо, вторгшееся в его владения. Я бросил в воду порядочный кусок черного хлеба, оставшийся у меня от завтрака, хотя не был уверен, что угощение ему понравится: вряд ли мой хлеб мог конкурировать с привычной ему сырой рыбой. Однако тщательно обнюхав и, видимо, для верности прополоскав в воде, благополучно весь, до крошки, уничтожил. Хлеб так пришелся ему по вкусу, что он, явно требуя второй порции, стал снова атаковать мою лодку. Я шлепнул его слегка по мокрой усатой морде. В ответ он сделал резкое движение, очень напоминающее "активную оборону". Затем нырнул, еще раз стукнул в дно лодки и поплыл рядом со мной, изредка "выставая" из воды и с любопытством заглядывая мне в шлюпку! Вот так мы и плыли с ним до самого берега, а потом он с каким-то испуганным изумлением, долго смотрел мне вслед, когда я вылез на берег, при этом почти до половины высунувшись из воды.... Первое, что я сделал, вернувшись к своим, попросил Рудольфа Лазаревича "Охранную грамоту" для моего друга-тюленя...

Окончание — На шхуне "Эльдинг" - III