На шхуне "Эльдинг" - III

Осень была на подходе. Это ощущалось решительно во всем! Пожелтели травы, замолкли шумные птичьи базары, и море по утрам покрывалось тонким льдом-резуном. Вот-вот наступит тот характерный для Арктики резкий перелом, за которым так внезапно начинается арктическая зима. Пора было уходить, но уходить было жалко. Тем более, что пришли наконец нормальные темные ночи, желанные вечерние сумерки — постоянное ночное освещение действует на человека раздражающе... Мы хотели еще задержаться, еще поработать, хоть несколько дней, дело в том, что мы достигли на тот момент рекордных широт. Во время своего плавания в 1921 году ледокол "Таймыр", работавший у северо-восточных берегов Новой Земли, должен был срочно уйти из этих мест, так как перемена ветра привела в движение поля тяжелых паковых, т. е. торосистых, мощных смерзшихся льдов, представлявших непреодолимое препятствие даже для ледокольного флота. Что же говорить об "Эльдинге"! Уходить надо было немедленно. Задерживаться дольше между берегом и наступающими полями — безумие: лед либо вытолкнет на мелководье и лишит всякой возможности свободного плавания, либо, в худшем случае, просто раздавит. Мы все это знали, но, как ни странно, приказ начальства о свертывании работ и начале отступления восприняли как неожиданность и тяжкий удар. Вызванные Самойловичем на краткое совещание, мы, выслушав его, продолжали сидеть за столом, грустные и растерянные. Ведь до сих пор считалось самым трудным дойти до этих мест, где располагался огромный скат континентальной платформы с ее небольшими глубинами к огромным глубинам 3000-4000 м в Центральном Полярном бассейне. Арктический шельф, как бордюр, окружающий подводные окраины континента. За его пределами резкий скачок глубин. Мы находимся в прибрежных новоземельских водах Карского моря, где глубины не такие уж большие, но значительно, в 3-4 раза, превосходят глубины шельфа. Здесь такое множество "белых пятен", столько загадок и географических тайн. Нет, уходить отсюда невозможно! И мы начинаем возражать. Сначала робко. Потом все увереннее. Замечаем, начальство нас слушает внимательно. Оно и само не хочет начинать отступление, ищет аргументы, чтоб еще здесь остаться. Разве не существует разных точек зрения, одинаково убедительных? Исчерпав все свои доводы, мы с надеждой и волнением смотрим на Рудольфа Лазаревича, включая и капитана Ивана Степановича, которого сумели переманить на свою сторону. Конечно — мы все это понимаем — у нас не ледокол "Красин", а скромная деревяшка, наш маленький "Эльдинг", с мотором в 60 л. с. и водоизмещением в 60 т. Там, где большой ледокол действует силой, мы вынуждены хитрить: заходим в поля крупнобитого льда, внимательно следим, чтобы не оказаться в них вмороженными, и терпеливо ждем той фазы прилива, когда сплошные поля разойдутся и у нас появится возможность найти попутную трещину — узкий коридор, который, правда, ежеминутно может сомкнуться и проглотить нас, как кильку, но — с таким капитаном, как наш! — может вывести на свободу.

Не исключено, впрочем, что мы снова окажемся в поле такого же крупнобитого льда. Но, с другой стороны, нет риска — нет открытий в Арктике. И мы смотрим на Рудольфа Лазаревича и ждем, что он скажет. Самойлович сказал примерно следующее: вы убедили меня в том, что бежать от зимы уже сейчас немедленно нет необходимости. Зима еще не началась, лед еще далек от ледостава, он будет еще неоднократно взломан сильными течениями и ветрами, характерными для этих мест. Наш "Эльдинг", и это следует принять во внимание, был построен для плавания в Гренландском море на осеннем китовом промысле, эти работы и велись его прежним хозяином. Кроме того, мы можем положиться на нашего капитана, великого знатока своего дела, он нам и скажет, когда в самом деле наступит опасный момент. Итак, мы остаемся. На сколько? Не будем называть точных сроков. Может быть, дней на десять. Теперь нам предлагается разойтись на два часа, после чего снова собраться и доложить, какие работы, наиболее важные, первоочередные, каждый из научных сотрудников в своей области предлагает продолжить, от каких отказаться. На доклад каждому дается 15 минут. Окончательное решение принимается начальником экспедиции совместно с капитаном. Завтра в шесть утра — все на своих рабочих местах. Продолжительность каждой станции 3-4 часа. Все! Мы хотели уже расходиться, но тут вмешался наш замечательный кок М. И. Пелевин и сказал, что предлагает на это авральное время организовать питание на рабочих местах и у него уже продумано меню с неограниченным потреблением.

Произошло нечто странное. Ничто не изменилось ни в погоде, ни в ледовом состоянии, и судно у нас осталось прежним, но определенность и целенаправленность, которые легли в основу наших дальнейших действий, поразительно успокоили. Наметилась конечная цель, все встало на свое место. К часу ночи Самойлович отпустил нас всех, строго напутствовал ложиться немедленно. К шести утра, напомнил он, мы начинаем следующую станцию, рассчитываем подойти к месту наших очередных донно-геологических, гидрологических и прочих работ. Необходимо отдохнуть.

Но поразительно! То ли нервный подъем, то ли беспокойство за будущую, очень ответственную комплексную станцию, а может быть, просто переутомление, но сон не приходил. И не только ко мне. Сначала мы долго сидели вдвоем с Севой Тимоновым, потом к нам присоединился Гри-Гри. Беседовали о совершенно посторонних вещах. Собственно, не совсем посторонних. Не касающихся конкретно предстоящей в ближайшее время работы. Это верно. Но имеющих прямое отношение к объекту, страстно нас интересующему, изучаемому нами с трех различных точек зрения — океану! Та бессонная ночь, тот разговор, те споры — запомнились мне навсегда. Наверное, потому что я был тогда очень молод! Гидрология... Гидробиология... Морская геоморфология... С каких разных точек зрения можно изучать море, Мировой океан, единый в своих проявлениях и географических процессах! Нас всех связывала одна общая идея, которая для каждого имела свой собственный аспект. Необыкновенно интересно было слушать Григория Петровича Горбунова. Специалист по птицам, в частности арктическим и антарктическим, биолог, гидробиолог, он много лет работал по этой тематике применительно к нашим северным морям. Мне кажется, для меня лично наши беседы, как и постоянное требовательное внимание Р. Л. Самойловича, имели очень большое значение, так как вырабатывали, незаметно, но неуклонно, изо дня в день, разносторонность взглядов и интересов, стремление к поиску верных решений на стыке различных наук. Словом, не спали мы в ту короткую ночь ни минуты, а в шесть утра, бодрые и полные сил, были на своих рабочих местах...

Мои заметки — не ученый труд. Чтоб не наскучить читателю, я совсем мало пишу непосредственно о нашей работе, о своей, в частности. И все-таки хочется дать хотя бы самое общее представление о том, чем я занимался. Представьте себе одну из наших станций. Я на берегу. Один. Поднимаюсь вверх по склону прибрежной плосковерхой горы. Снимаю с плеч свой вещевой мешок, вытаскиваю записную книжку и, положив ее на колени, намечаю схему своего путешествия. Мне предстоит обойти залив, а это не менее восьми километров, затем перейти речку, впадающую в "кут" залива. Там будет моя вторая точка. А сейчас устанавливаю на штативе буссоль Шмалькалдера и, ориентируя планшет по магнитному меридиану, составляю первую зарисовку берега, каким я вижу его отсюда. Буквами размечаю наиболее характерные и важные детали; пишу на схеме их магнитные азимуты; рисую открывающиеся мне новые места будущего маршрута. Иду по нему, время от времени засекая все приметные и характерные детали. Продолжаю рисовать вновь открывающийся мне ландшафт, размечаю на нем опорные точки. Снова отсчитываю направление дальнейшего маршрута. Иду дальше. Снова делаю остановку и наношу азимуты на дальнейшие приметные точки... Наконец, у меня набралось уже достаточное количество точек, твердо зафиксированных на моем плане. Я сажусь и начинаю зарисовку пройденного, намечаю направление дальнейшего перехода... и так "тку" сетку своего маршрута, наращивая его шаг за шагом. В общем, это очень похоже на вязание, когда петля, цепляясь за петлю, постепенно образует рисунок исследуемой местности. Если на такой глазомерной карте время от времени рисовать на полях отдельные наиболее резко выраженные черты рельефа или его мелкие, но очень яркие подробности, то вы повышаете ее информативность... Что, соскучились? Но таков был примерно характер моей работы. И для ведения ее необходимы солидный опыт и достаточно наметанный глаз. И то, и другое я приобрел постепенно, на протяжении многих сотен пройденных мной километров за годы своей арктической практики. Не буду скромничать — виртуозом стал. Но начало было положено тогда, в первой моей экспедиции. В конце рабочего дня я должен вернуться, обойдя большой контур, на исходный пункт, из которого ушел. Но такого идеала я за всю свою практику не встречал. Мера неточности выразится длиной отрезка, который на моей съемке соединит начальную точку маршрута с фактической конечной. Да, безусловно, такая съемка не могла обладать большой точностью. Но в дальнейшем она явится прекрасной основой, по которой можно вести более точную, инструментальную съемку. Кроме того, я получаю вполне достаточно для моих геологических целей. Когда проделана вся эта, казалось бы, такая однообразная работа, вы испытываете чувство глубокого удовлетворения: вами фиксированы те основные моменты, которые вносят ясность в геологическое строение объектов вашей картосхемы. И возникает определенная идея, обоснованная концепция ваших взглядов, ваше понимание фактического материала, его толкование! Вы на пороге новой геологической гипотезы, подтверждаемой вашим собственным проникновением в тот объект, который изображен на вашей карте; вы предлагаете его на обсуждение, рассмотрение и оценку от вашего имени. При этом помните, что, кроме карты в руке, идеи в голове, в вашей сумке лежит достаточно увесистый каменный материал, которым вы в самый жаркий момент общей дискуссии сможете "побить" своих оппонентов! И тут уже не просто глубокое удовлетворение — "эстетическое наслаждение", если можно так об этом сказать...

И еще отступление. О совсем неожиданном — о птицах. Может быть, благодаря Гри-Гри ставших для меня интереснейшим объектом наблюдений и в этой, и во всех последующих моих арктических экспедициях... Я не мог раньше себе представить всю грандиозность сезонных птичьих перелетов! Сюда, в новоземельскую Арктику, прилетают летовать гуси, утки, гаги и множество других, незнакомых нам водоплавающих. Перелетают они из почти экваториальных широт. Даже более того: немало хороших "плывунов" и, кстати говоря, неважных "летчиков" зимуют в тропической Атлантике, по обе стороны экватора. Здесь эти огромные птичьи стаи встречаются с антиподами, т. е. к экватору же прилегают антарктические жители! Обычно они очень тесно не соприкасаются, но в сильно ветреную погоду "нарушают международные государственные границы". Бывает, что южанам случается пристроиться к какой-нибудь стае северных перелетных птиц, и они улетают вместе с ними в наши северные широты. Чаще, однако, они "спохватываются" раньше, находят своих и вместе с ними отправляются в родную Антарктику. Если же сделать это к началу отлета им не удается, они пристают к какой-либо стае и совершают перелеты в новой птичьей ассоциации. По-видимому, далеко не все "залетные птицы" добираются в наши широты и перестраиваются на северный лад: пришелец, очевидно, чаще "устраняется" еще до начала поры перелета, чем принимается в новую стаю. Но такое бывает! Я свидетель не менее пяти подобных случаев на Новой Земле: узнали мы южан по оперению, часто совсем иному, чем у северных собратьев. А из района Новосибирских островов я несколько раз доставлял потерявшихся субтропических странников в наш зоологический музей в Ленинграде...

Теперь уже окончательно и бесповоротно — нужно уходить: плавучие торосистые льды были совсем недалеко от нас, и достаточно перемениться направлению ветра, с северного на восточное, чтобы ледяная кромка в течение буквально нескольких часов прижала нас к берегу.

Дальнейший наш путь лежал вдоль восточного берега Новой Земли, с заходом на Маточкин Шар, о чем нас очень просили зимовщики метеостанции. В пролив, разделяющий Северный и Южный острова Новой Земли, мы прибыли вполне благополучно и вправе были ожидать короткого, вполне заслуженного отдыха, тем более что приняли нас на станции необыкновенно радушно и сердечно. Поэтому неожиданным показалось приглашение Самойловича четверым из нас срочно зайти к нему для серьезного разговора. В назначенное время мы: Г. П. Горбунов, В. В. Тимонов, П. А. Палисадов и я — были в его каюте — самом "роскошном" помещении на "Эльдинге". В ней помещалась его койка, утопленная в борт, стол, два стула, занимавшие всю свободную площадь. Когда мы четверо втиснулись в это пространство, Рудольф Лазаревич рассказал... и сделал нам предложение. Излагаю коротко:

...В прошлом году он плавал в этих местах на боте "Грумант". Пришлось искать пристанища, чтобы укрыться от налетевшей бури. Вошли в устье реки Саввиной (мы оставляем названия, какими находим их у М. М. Ермолаева. В более поздних картах встречаются иногда измененные названия.) на Южном острове, где на двое суток их задержал жестокий новоземельский "сток" — внезапный ураганный ветер, характерный для этих мест в любое время года, особенно жестокий осенью, когда они здесь оказались. Ураган миновал, и они пошли на берег собрать плавник для костра. Неожиданно наткнулись на остов разбитой штормом и выкинутой на берег поморской "лодьи" — большой парусной "посуды", как их называют местные промышленники. Показалась странной широкая красная полоса, проведенная по верхней части борта, что необычно для поморского судна. Уже вернувшись в Архангельск, Рудольф Лазаревич упомянул об этой находке при Илье Николаевиче Безбородове, нашем теперешнем эльдингском боцмане. И поразился впечатлению того от рассказа. Илья Николаевич попросил Самойловича повторить его еще раз со всеми подробностями. Выслушал. Поблагодарил. И ушел, не говоря ни слова. А через несколько дней специально зашел и объяснил: десять лет назад трое его братьев ушли на их собственной отцовской лодье с красной полосой на борту на юг Новой Земли. И не вернулись. Судьба их осталась неизвестной.

И вот теперь Рудольф Лазаревич предлагает (Илья Николаевич ничего пока об этом не знает) зайти в устье Саввиной, чтобы боцман сам осмотрел найденные в прошлом году обломки.

Мы, конечно, согласились. Решено было: "Эльдинг" остается на рейде метеостанции, а Рудольф Лазаревич с Безбородовым и со мной на нашем моторном карбасе отправимся к печальному месту гибели неизвестного судна.

— Пробегитесь по бережку пока что, — сдержанно попросил нас Илья Николаевич, как только мы причалили в удобной бухте. — А я уж сам пойду поглядеть...

Когда мы вернулись к карбасу, он уже ждал нас и сказал только:

— Наша и есть, красную полосу признал. Отец красил для нарядности, и тяжело вздохнул. — Наша...

К нашему удивлению, Илья Николаевич вытащил свой рундучок, открыл его: была там бутылка водки, хлеб и вяленая рыба:

— Присядем, — все так же сдержанно сказал он, — помянем... Ладно что отец с матерью померли, слез меньше...

И мы помянули... Представили себе последние минуты этих сильных, мужественных людей, которые, конечно, не сдались без боя: это, должно быть, даже для этих мест шторм был особой силы осенний, карский! Довольно большую "посуду", уже пустую, перебросило за береговой вал... А могилой людей стало море...

К вечеру того же дня мы были уже на "Эльдинге" и готовились к приему, который устроили для нас обитатели станции Маточкин Шар. Как видите, в этот день "питие" повторилось дважды, что, должен заметить, для нашей эльдингской компании с Рудольфом Лазаревичем во главе — случай редчайший! Когда я чокался со старшим метеорологом станции Карлом Давыдовичем Тироном, мне и в голову не приходило, что через несколько лет мы будем зимовать вместе на Ляховских островах на берегу совсем другого полярного моря, моря Лаптевых.

Недолгой была наша встреча с друзьями на станции. Погода резко менялась: усилился восточный ветер и немедленно показалось вдали зловещее "ледяное небо", следом за ним — не менее зловещие силуэты торосистых льдов, двинувшихся из открытого моря в нашу сторону. Все более и более ясно очерчивалась кромка наступавшего на берег тяжелого арктического пака! Это было грозное предупреждение нам, полярным мореплавателям, осмелившимся задержаться здесь в позднее осеннее время. Конечно, такой лед был непреодолим для нашего деревянного парусного бота. Он приближался медленно, но с грозным и упорным постоянством. Горизонт из обычной прямой линии превращался в блестящие зубья мощной ледяной пилы! Надо было немедленно покинуть карское побережье.

И тут произошло странное. Против всех ожиданий, наш капитан Иван Степанович Кокотов дал полный вперед, т. е. решился на прямое сближение с мощными льдами. Не только я, самый молодой и неопытный, даже Рудольф Лазаревич был удивлен таким поворотом дел. И тогда капитан, можно сказать, прочитал нам блестящую лекцию, из которой я не пропустил ни слова, смысл ее помню до сих пор и попробую изложить:

"...Места эти я знаю так же хорошо, как примерно свою квартиру. Из самого запутанного здешнего лабиринта мы, надеюсь, выйдем без потерь, даже без неприятностей. Лед здесь здорово помогает нам. Он работает на нас, как опытный и безотказный лоцман. Смотрите! Вы видите большой айсберг? Обратите внимание: он на плаву, его перемещает теплое течение. А сидит он в воде не менее чем на 80% средней высоты. Это значит, что глубина там никак не меньше, чем 200—250 метров, т. е. значительно больше, чем нужно нам для безопасного плавания. Ну а теперь взгляните туда! У того дальнего островка — вода чистая, льда нет и прямо по нашему курсу. Кажется, плыви туда, о чем думать! Но будьте внимательны! Там сидит на мели айсберг... Прикиньте... На глубине менее ста метров. Нам туда нельзя: тоже сядем. И еще взгляните! Ветер гонит большой айсберг. Значит, и там есть для нас подходящий фарватер. А туда, восточнее, гляньте: какое там нагромождение льдов среди чистой воды. Это — отдельная, а для нас самая опасная банка, которую можно было легко пропустить, даже при наличии эхолота! Как видите, я не шутил: в этих местах, где нет еще морских карт, лед работает на нас получше лоцмана! Теперь нам ситуация ясна, можем выбрать верный курс, конечно, очень внимательно и вдумчиво, непрерывно по ходу учитывая соображения нашего лоцмана", — с этими словами Иван Степанович сделал крутой поворот на северо-запад, туда, где открывалось большое широкое разводье, уходящее вдаль прямо в нужном нам направлении.

Лекция давно закончилась, все разошлись, а я все еще стоял рядом с капитаном — очень было интересно наблюдать за ним. Кажется, я начинал понимать немного его таинственный диалог с "ледяным лоцманом". Вот прямо на нас плывет большой айсберг. Ну а мы люди не гордые, подождем, отойдем в сторону. Если он благополучно минет это опасное место, скажем ему большое спасибо за добрый совет и двинемся тем же путем. Он нам сбережет миль пять, которые мы потратили бы на обход, если бы он не подсказал нам этот удачный навигационный вариант! В разреженных льдах опытному капитану — плавать одно удовольствие: идешь осторожно, но как... по фотографии...

Внезапно впереди, за грядой свободно плавающих айсбергов, показалась группа очень маленьких скалистых островков и среди них, как корабль в открытом море, вдруг возник, выплыл из-за ближнего айсберга, большой, довольно высокий и... невероятно красивый остров! Часть его была угольно-черная, как и полагается базальту, но далее появлялась красная черта, точнее, полоса, шириною в 100—200 метров, с очень четкой, резкой границей. Затем из красной окраска сменялась тускло-зеленой, как бы пересекающей остров, и снова становилась черной, явно принадлежавшей базальту. А вокруг большого острова рассыпались маленькие, тоже разноцветные — я сразу этого не понял, просто ослеплен был невероятной их красотой! Пестро расцвеченные в зеленые, красные и черные тона с необычайно четкими, почти прямолинейными границами, иногда только с более сложной системой перехода цветов, они представляли собой зрелище, совершенно необычное, от которого глаз отвести было невозможно.

— Кусова Земля! — воскликнул Иван Степанович. И я понял, что вижу знаменитый Петуховский Шар, легендарный пролив на юге новоземельского цветного безымянного архипелага. Но уже название Петуховский Шар само за себя говорило — выразительное название! Представьте себе нашу общую радость, когда Рудольф Лазаревич предложил сделать незапланированную остановку — найти для этого на одном из островов удобную бухту — и провести в очень напряженном, быстром темпе целый комплекс работ, чрезвычайно важных для наших полярных мореплавателей. Благо погода нам снова благоприятствовала!

Что это были за работы? Объясню коротко. Я уже говорил, что в 1925 году карт восточного побережья или не было вовсе, или они были не точны. А тот район, где мы сейчас находились, весь этот запутанный лабиринт островов и островков, заливов и проливов, совсем не предназначенных для нормального кораблевождения, опытные арктические навигаторы окрестили "чертовым лабиринтом". Иван Степанович много рассказывал нам о тяжелейших авариях судов, связанных с этим местом. Происходили они все по той же причине: отсутствие морских карт и лоций. Не было правильного представления о характере и амплитуде приливов, о режиме приливных течений. А ведь именно приливные явления имели здесь необычайно сложный характер и структуру. Недаром "аварийные капитаны", о которых я уже упоминал, часто пользовались "петухами" для осуществления своих весьма неблаговидных планов: за большие взятки сажали здесь корабли на камни, за что владельцы их получали страховые премии, если им удавалось доказать, что причина аварии — недостаточная изученность северных морей, отсутствие таблиц приливов и прочего, необходимого для безопасного плавания.

Легко понять энтузиазм, с которым мы приняли предложение Рудольфа Лазаревича об организации в течение двух недель если позволит погода! — ежечасных одновременных наблюдений, по 20 в день, за приливами в восточной, средней и западной частях пролива. Цель наша — сопоставление приливных явлений на трех разрезах поперек Петуховского Шара.

Но как нам выполнить такой объем работ в кратчайший срок? Выход был предложен нашей командой! Она просила поставить четырех ее членов в состав исполнителей этих работ. В течение трех суток — им хватит, они сумеют освоить! учить их и использовать как практикантов при нашем надзоре, а потом доверить им быть наблюдателями. Молодцы наши эльдинговские матросы, Вальнев, Шульгин, и наши боцманы, И. Н. Безбородов и М. К. Крюков! Ни слова не было ими сказано о какой-либо дополнительной оплате. Но Самойлович решил иначе: он принял их за счет института в число наблюдателей. Вот так и возник наш неожиданный альянс, который в дальнейшем фигурировал как "коллектив, выполнивший работы по изучению приливных явлений и их режима в Карских проливах". Если говорить по совести, нагрузка каждого из нас была совершенно непосильной, но человек многое может, когда увлечен, когда очень хочет; удивительно, как много он может в экстремальной ситуации...

Не я один запомнил эту интересную, дружную, творческую и физическую одновременно, работу, выполнявшуюся людьми, совершенно разнородными и по положению, и по образованию, ставшими членами одного научно-исследовательского коллектива, родившегося на нашем маленьком кораблике в те далекие времена. "Петухи" на всех нас произвели неизгладимое впечатление: во-первых, самим характером работы, во-вторых, тем, что эта работа для некоторых из нас стала "путевкой" в океанологию. Для меня лично одинаково важно и то, и другое. Могу сказать, что, наверное, здесь родился тот стиль работы, который оказался таким значительным в ходе моей непростой жизни...

Я не упомянул еще, что место для стоянки и очень краткого в те напряженные дни отдыха мы выбрали замечательное. Подошли к одному из "цветных островов" Петуховского Шара, там нашли небольшой заливчик с пологим берегом, окруженный прочными каменными стенами, надежно прикрывавшими стоянку от ветра и, главное, от прямой морской волны. Отвесные скалы, почти замыкавшие бухту, оставляли только небольшое отверстие для захода на внутренний рейд. Покой в этом убежище стоял полный. Представьте себе хаотическое нагромождение скал малиново-красного цвета!

Перед отплытием, теперь уже окончательным — домой! домой! — нас ожидало еще одно сильное, яркое, но уже совсем другого рода впечатление. На "Эльдинге" шли приготовления к отплытию, а мы, неизменный триумвират, Гри-Гри, Всеволод и я, взбирались на крутой, высокий, замкнутый склон, заранее предвкушая тот "роскошный вид", который должен был открыться нам с гребня этих скал. И в самом деле — зрелище было великолепное: "Петухи" сияли яркими красками... Но поразило нас совсем другое: осматривая в сильный бинокль это скопление "цветных островов", я обнаружил, что за одним из них стоит какое-то судно! Корпус его нам не был виден, но мачты подымались настолько высоко, что концы их, клотики, маячили за каменистой стеной обрыва. Казалось, оно несколько меньше нашего "Эльдинга". Может быть, это норвежская промысловая шхуна или рыбачье судно вайгачских промышленников? Непременно нужно узнать.

В шлюпке, на которой мы прибыли с "Эльдинга", соблюдая некоторую осторожность — это мог быть "норвежец", незаконно вошедший в наши территориальные островные воды! — мы направились к незнакомому судну. Опасения не оправдались: это было новое суденышко, приобретенное недавно в Норвегии для ведения морских исследований и промысловой разведки. Оно принадлежало институту рыбного хозяйства и "Плавморину" — Плавучему морскому институту. Мы поняли это, когда, рассматривая суденышко в бинокль, внезапно узнали характерную фигуру хорошо нам знакомого геолога Сергея Владимировича Обручева! Первым нашим порывом было плыть к ним, тут же встретиться с нашими сотоварищами... Но удержал Гри-Гри: "Ребята, ни звука!.. У меня идея!.. Рудольф Лазаревич поддержит... Экипаж будет в восторге"... Мы поняли, что речь идет о розыгрыше, несомненно обещавшем развлечение в нашем одиноком плавании... И мы тихонько, не обнаруживая нашего присутствия, отправились домой, на "Эльдинг"...

Мы не ошиблись: наш план был принят "на ура". Петр Андреевич Палисадов предложил сценарий, который мы тут же принялись осуществлять. Прежде всего, спустили флаг; поскольку мы плавали в "пустынных водах", это было вполне допустимо. Немножко переоделись. Собственно, это было наше обычное облачение. Тут требуется разъяснение. Наша Северная научно-промысловая экспедиция была органиизована буквально сразу же после изгнания интервентов из Архангельска, и соответствующим декретом нам было передано почти все имущество, брошенное здесь ими. Это был и огромный запас полярного продовольствия в виде концентратов, масла, муки и пр., равно как и большой склад полярного военного обмундирования: тут и совершенно экзотические ярко-рыжие брезентовые шубы с металлическими "карабинами" вместо пуговиц, огромными темно-зелеными суконными воротниками "шалью" и такого же цвета широкими манжетами, много чего еще, выглядевшего крайне нелепо на фоне нашей обычной морской одежды... Переодевшись, все без исключения, — обычно в этой одежде щеголяли лишь некоторые "модники" ― мы двинулись к тому острову, за которым стояли "плавмориновцы". Далее все шло по сценарию. Мы "внезапно" на них натыкаемся. Слышим слова на "непонятном" языке. У нас начинается "паника" — мы пускаемся наутек! Нас, конечно, как и было задумано, москвичи, среди которых куча наших хороших знакомых, принимают за норвежцев и тут же решают задержать "нарушителя" советских территориальных вод. Мы "бежим", у нас преимущество — более быстрый ход! — и влетаем в нашу бухту, мгновенно скрываясь от преследователя, но так, что кончики наших мачт, клотики, маячат вполне четко и видны издалека.

Проходит около получаса. Суденышко москвичей осторожно подходит к берегу, далее — к нашему мысу, раздается торжествующий крик: "Они там!.. В той бухте!"... Проходит еще полчаса... Мыс нашей бухты огибает шлюпка, полная вооруженными людьми. Они соблюдают осторожность, но готовы вступить с нами в конфликт. Направляются прямо к нам. В центре — мы ее узнаем! — замечательный специалист, морской геолог Мария Васильевна Кленова. Она полна военного пыла и высоким голосом кричит нам: "Вы обнаружены и задержаны советским судном! Немедленно подготовьте ваши документы для оформления вашего задержания и ареста". Мы молча стоим в наших нелепых шубах и смотрим на них. Они продолжают осторожно приближаться к нам, переходят на английский язык, вновь оповещая, что мы задержаны за нарушение территориальных вод. Мы продолжаем молча смотреть. Наши "захватчики" явно нервничают, но все же медленно приближаются... Они уже так близко подошли к "Эльдингу", что остается только захватить нас. И вдруг с капитанского мостика раздается спокойный доброжелательный голос Рудольфа Лазаревича: "Да что Вы, Мария Васильевна! Что с Вами? Разве Вы нас не узнаете? Посмотрите хотя бы на мои усы!..."

Сначала молчание. А потом — смех. Сначала засмеялся кто-то один. Потом еще и еще. Наконец смех с обеих сторон — веселый здоровый хохот. И только бедная Мария Васильевна долго не может прийти в себе в бешенстве потрясает кулаками, кричит: "Так не поступают... это хулиганство... я буду жаловаться..." Но напряжение с обеих сторон спало, все уже тонет в дружном хохоте и приветственных криках... Мария Васильевна командует своим гребцам немедленно возвращаться на судно... Она не может признать комичность положения... Мы слышим: "Безобразие... безответственность... я этого никогда не забуду..." И мы в тоже этого, конечно, никогда не забудем... А вечером ставим наши суд борт о борт для совместного торжественного ужина по случаю нечаянной встречи в Арктике. На ужине присутствует и Мария Васильевна, которая все-таки сменила гнев на милость и простила нам нашу шутку. Но гордыню свою смирить не могла и уверяла теперь, что... ни минуты не сомневалась в том, что ее разыгрывают, и сразу же вошла в свою роль, обманув нас... Мы не возражали. Но, если это так, — она великая актриса...

На утро мы простились и разошлись "как в море корабли", на этот раз в буквальном смысле слова! Наши новоземельские дела закончились. Можно было идти домой. Наш дальнейший путь до Архангельска прошел без особых приключений, поэтому не останавливаюсь на нем подробно.

В конце октября 1925 года мы уже были в Ленинграде и спустя не сколько дней докладывали на ученом совете президенту Академии наук А. П. Карпинскому и академику-секретарю С. Ф. Ольденбургу о результатах наших геологических, биологических и гидрологических работ, об открытии трех новых больших заливов-гаваней на вновь заснятом и исследованном нами восточном, карском, берегу Новой Земли.

За эту работу Совнарком наградил нас довольно большой денежной премией. Было принято решение о срочной публикации наших трудов...

Вот так я и оказался на долгие годы привязанным к Арктике...

***

Заканчивая эту главу, мне хочется поразмышлять о том, что мне дало это первое плавание в Арктику, почему на всю жизнь осталось незабываемым. Во-первых, о самом плавании и самой Арктике, ее "завораживающем эффекте", во-вторых, о человеке, который был тогда моим наставником, — Рудольфе Лазаревиче Самойловиче.

Итак, первое. КРАСОТА. Ни с чем несравнимая красота Арктики. Изумительные очертания гор с огромными ледниками, с большими снежными полями, "перелетками", повторюсь, полями постоянными, переживающими краткое полярное лето. И ощущение совершенной  первобытности: ты видишь этот арктический ландшафт таким, каким он был в незапамятные времена. Странное действие оказывала эта непривычная обстановка на человеческие взаимоотношения. Она сплачивала наше маленькое общество, казавшееся затерянным в суровом безмолвном мире. Наверное, что-то похожее испытывали люди начала мироздания, когда их было мало и они либо оказывались врагами и погибали, либо связанными необычайным, даже нежным, чувством близости и дружбы. Нас сплачивало еще одно обстоятельство — непередаваемое чувство открытия. Мы первые, кто это видит, мы дали этому название, и, кто ни придет сюда, это будет после нас. Мне тогда было около 20 лет, возраст впечатлительный и все запечатлевающий в живых образах, непоблекших и по сей день...

Но что удивительно, мое состояние некоей восторженности разделял наш предводитель —современный землепроходец Рудольф Лазаревич Самойлович. Я не встречал более таких людей. Удивительным было его умение сплачивать вокруг себя своих учеников-сотоварищей, удерживать их внимание на главной цели, причем эту цель и даже будничные работы опоэтизировать, придать им какой-то высокий смысл и значение. Этот человек, глубоко чувствовавший природу, заражал этим чувством всех, находившихся рядом. И вместе с тем в другой ситуации, когда мы собирались за тесным столом в кают-компании, он превращался в интереснейшего собеседника. К тому же, по нашей просьбе, а просили мы часто, с удовольствием пел мягким приятным тенором множество романсов, старинных, классических и современных. Мы слушали и забывали на мгновение, как далеки мы от дома, от близких, о том, что опасности окружают нас на каждом шагу. Он пел, а мы слушали, и нам было хорошо.

Характерной особенностью Р. Л. Самойловича были удивительные его отношения с людьми. Он всегда, даже в минуты недовольства и гнева, был безукоризненно корректен, сдержан, но как-то умел находить такие слова, которые били прямо в цель и приводили в смятение того, кто — имя его часто и не упоминалось — только догадывался, что они обращены к нему. Поражала его искренность в отношениях с людьми, независимо от их положения. Именно поэтому с некоторыми, стоящими на верху социальной лестницы, у него и не складывались отношения.

Мы же, его подчиненные, боготворили его, души в нем не чаяли... Что же касается меня лично, и тогда, когда многое мог чувствовать только интуитивно, и теперь, обобщая свой жизненный опыт, могу сказать одно: он всегда служил для меня примером. Только о нем и могу так сказать, за всю свою долгую жизнь, безоговорочно, несомненно... Антиподами человеческих характеров и отношений к людям считаю Р. Л. Самойловича, с одной стороны, и О. Ю. Шмидта, с другой. Когда-нибудь, надеюсь, вернуться к этому. А сейчас только напомню, что, когда в навигацию 1937 года, вследствие целого ряда объективных и субъективных обстоятельств, весь флот Главсевморпути оказался замороженным в море Лаптевых и высокие организации должны были выбрать человека, способного на месте, в этих экстремальных обстоятельствах, обеспечить благополучную зимовку всей группы кораблей, без колебаний назначили Самойловича, с полной ответственностью за исход этого беспримерного случая в арктической практике всех времен... И об этой странице арктической истории, пока еще никем не раскрытой, как и о самом Р. Л. Самойловиче, которого в те годы называли "хозяином Арктики", я тоже хотел бы рассказать подробно. В этом чувствую свой долг.

Здесь же упомяну лишь один эпизод. Во время нашего пребывания вместе на Тимане я познакомил Самойловича с замечательной личностью, о которой речь пойдет в следующей главе, — с Параскевой Выучейской, староверкой, "хозяйкой Тиманской тундры". Во время их глубоко принципиального диспута на религиозную тему — я был только слушателем  — меня поразила глубина понимания им человека, абсолютно чуждого ему по своей психологии, бесконечно далекого по общественному положению, образованию, всему жизненному укладу. Надо было слышать, как они разговаривали! Как обоим было интересно! Одна сторона исходила из строго научных позиций, другая из учения отцов церкви, в его самом крайнем, фанатичном, староверческом варианте. Они, конечно, не договорились, но, оказалось, к моему крайнему изумлению, что по целому ряду общечеловеческих вопросов их воззрения во многом совпадали, в основном это касалось человеческой честности и святости убеждений. Приведу заключительную фразу Параскевы:

— Хороший ты человек, Лазаревич. Только жаль, что гореть тебе в адском пламени...

Если вспомнить о страшном конце Р.Л. Самойловича в сталинских застенках что это, как не адское пламя? Напророчила Параскева...