Дядя Паша

Павел Васильевич Шелагин, как и Фриц, занимал должность служителя. Он должен был убирать общие помещения в жилом доме, накрывать на стол, мыть кухонную посуду, топить баню и т. д.

В одной из деревень Шенкурского округа Архангельской области у дяди Паши было крестьянское хозяйство. Управлялась с ним жена с помощью детей-подростков: двух сыновей и дочери. Зимовка для дяди Паши была своеобразным отхожим промыслом, как раньше работа на лесозаготовках, на сплаве и матросом на двинских пароходах. Очень добросовестный работник, он тем не менее отличался неторопливостью, даже медлительностью. Чувствовалось, что его мысли всегда где-то далеко от Матшара. Никто не знал, что организм этого сильного и здорового на вид человека точит коварный и безжалостный рак. Лишь в апреле, когда развязка была уже близка, заметили мы, что дядя Паша серьезно болен. Но ни жалоб, ни стонов больного никто так и не услышал, настолько терпелив был этот человек.

Хотя мысли дяди Паши всегда были с его близкими, я не помню, чтобы он когда-нибудь получал или отправлял телеграммы. Получение телеграммы он рассматривал только как сигнал бедствия, а раз ее нет, значит, дома все в порядке. Видимо, так же расценивали телеграфный способ связи и его домашние.

Когда мы перевозили грузы с берега на склады, не раз удивлялись силе дяди Паши. Он был крупный мужчина, складно сложенный, с открытым русским лицом, которое украшали рыжеватые пышные усы. В кожаной фуражке, которую носил дядя Паша, он был похож на боцмана.

Восьмидесятикилограммовые мешки он легко подхватывал на бедро и, подойдя к вагонетке, бросал их на самый верх. Как-то, заметив, что мы удивлены и восхищены его силой, дядя Паша взял себе на бедро по мешку и быстрым шагом пошел с ними в гору к складу, где и сбросил их в общую кучу. Он вернулся немного запыхавшийся и, смущенно улыбаясь, пошутил:

— Когда помоложе был, такие мешки я на брелке носил.

Это был единственный случай, когда он привлек внимание к себе. Всегда молчаливый и скромный, дядя Паша немало перетаскал всяких тяжестей, работая за тех, кто не мог с ними справиться. Вместе со старым Воронко он перевез с берега и сложил на территории станции 70 кубометров дров и 30 тонн угля.

Жил дядя Паша вдвоем с Фрицем. Эти разные по характерам и привычкам люди мирно уживались потому, что Фриц приходил в комнату только спать. А дядя Паша, неохотно составлявший компанию в домино, предпочитал посидеть с книгой у себя в комнате.

Он редко принимал участие в общих разговорах и почти ничего не рассказывал о себе. Шел 1930 год — год коллективизации. Обрывки радиопередач, которые иногда удавалось услышать, все больше и больше наполняли его беспокойством за судьбу своего хозяйства. Как быть? Этим мучившим его вопросом он как-то поделился с Фрицем. На другой же день за столом Фриц рассказал о сомнениях дяди Паши и, представив все в комическом виде, высмеял его. После этого дядя Паша совсем замкнулся и лишь изредка беседовал с Петровичем. Последние месяцы жизни он проводил большую часть времени в кухне, сидя на корточках, прижавшись спиной к печке. Тепло несколько успокаивало боли в пояснице.

В июне, когда потеплело, он выбирал места, защищенные от ветра, и долго сидел на солнце, надеясь на его живительную силу. К этому времени он страшно похудел. В августе он весил центнер, теперь же в нем едва ли осталась половина. Все мы знали, что дядя Паша последнее время ежедневно украдкой взвешивался на медицинских весах в столовой. Результаты были неутешительны.

Начальник уже давно сообщил в Убеко о том, что на станции есть больной, нуждающийся в срочной операции. Необходим был самолет. Но в тридцатом году на такой вылет рассчитывать было трудно. Самолеты имели небольшой радиус действия, а промежуточные посадочные площадки отсутствовали. Но все-таки мы старались поддерживать в дяде Паше надежду, что самолет будет.

Однажды утром все обратили внимание на то, как пожелтели у дяди Паши лицо и даже белки глаз. Медленно двигаясь, он собрал и вымыл посуду, подмел пол. Пойти к себе и лечь отказался, сказав, что в одиночестве чувствует себя хуже. Вечером этого дня мы видели его живым в последний раз.

Ночью всех разбудил крик Фрица: — Дядя Паша умер!

Так безмолвно угас этот скромный человек. Могилу в шиферном сланце копать было трудно. Целый день жгли дрова и нефть, но углубились едва на метр. Без надгробных речей опустили гроб в могилу, и все оставшееся пространство залили цементом. Зацементировали и надмогильный холмик с пирамидкой, вытесанной из тяжелого, как свинец, плавника.

Окончание — Короткие месяцы