Голубой песец

Тем, кто не знает нашего непрактичного, всегда витающего облаках Александра Владимировича, эта история может показаться неправдоподобной. Тем не менее все это произошло в действительности. Может быть, и не следовало бы похваляться довольно жестокой шуткой, но уж коли взялся рассказывать о зимовке, не следует из песни слова выкидывать.

Читатель, вероятно, помнит, что в числе четвероногих зимовщиков, совершивших плавание на "Таймыре", был кот Дымка. Он "пристал" к Анатолию где-то поблизости от книжного магазина в Соломбале. В день прибытия на Матшар Дымка вместе со всеми домашними животными был доставлен на станцию. Отдали Дымку в подчинение Петровичу из соображения, что голод и любовь к теплу все равно приведут кота на камбуз. При виде такого "помощника" Петрович не обрадовался, но не выказал и неудовольствия.

Жить бы Дымке на камбузе припеваючи, если бы не был наш двор полон извечных кошачьих врагов — собак. Едва кот вознамеривался погулять, как оказывался нос к носу со щенками, всегда торчавшими на крыльце. Однажды ему пришлось побывать в зубах и лапах щенков, пытавшихся поиграть с ним. Только добродушие, свойственное молодости, и неопытность этих шаловливых созданий спасли Дымку от худшего. Но страх, который он испытал, был так велик, что Дымка больше не отваживался переступать порог дома. Пришлось дяде Паше поставить для домоседа в конце коридора ящик с песком. Но Дымка упорно пренебрегал ящиком и, как ни терпелив был дядя Паша, убиравший общие помещения дома, в конце концов он не выдержал и пожаловался Федору Николаевичу.

— Жалко кота, но придется расстаться с ним, — сказал начальник.

Услышав суровый приговор Дымке, я вызвался обучить его правилам хорошего тона. Дымка и ящик с песком перекочевали в мою комнату. В комнате было три свободных угла, четвертый занимала круглая печка-голландка. Не прошло и недели, как во всех трех углах уже стояли ящики с песком. Этим я поставил Дымку перед необходимостью пользоваться недоступным для уборки запечным углом. Пришлось и мне отказаться от попытки перевоспитать кота.

Дымке был предоставлен еще один шанс исправиться. "Пусть до наступления холодов поживет на чердаке, привыкнет к нему, и будет потом проситься," — решил Федор Николаевич. Но, по-видимому, общество кур и петуха, живших на чердаке, не устраивало Дымку, и он стал изводить всех бесконечным мяуканьем. Днем еще можно было с ним мириться, но когда все укладывались и наступала тишина, бесконечное "мяу!" стало всем действовать на нервы.

Однажды в дождливый вечер, а было это уже поздней осенью, когда снег стал более частым гостем, чем дождь, Дымка каким-то образом выбрался на крышу и, усевшись на коньке, завел свое жалобное "мяу!". Кое-кто из проходивших из дома и в дом пытались заманить кота на крышу угольного склада, пристроенного к дому. Отсюда Дымку было бы легко снять. Но котенок не двигался с места.

Многие осуждали Николая Михайловича, который выстрелом из дробовика прекратил безрадостное дымкино существование, но это в обычае тех, кто любит, чтобы черную работу делал за него другой. Поговорили зимовщики вечер о Дымке, поругали Анатолия за то, что лишил кота надежного крова соломбальского книжного магазина, а на следующий день и забыли, благо труп его, скатившийся на крышу угольного склада, занесла разразившаяся ночью метель.

Но Дымке суждено было еще раз привлечь к себе внимание зимовщиков. Когда началась охота на песцов и белые шкурки стали ежедневно увеличивать трофеи "Большой артели", Александр Владимирович — единственный среди нас не горевший охотничьим азартом, как-то изрек тоном пифии, обращаясь к Федору Николаевичу:

— Вот увидите, ваша артель наловит сотню песцов.

До сотни было еще далеко, и Федор Николаевич, в уверенности, что этого не случится, торжественно заявил:

— Если твое предсказание сбудется, сто первого песца, пусть даже он будет голубым, получишь ты. Согласны, ребята? — спросил он соартельщиков.

— Согласны! — закричали все, в том числе и члены "Малой артели". А я, охотник-единоличник, взяв на себя роль арбитра, крикнул:

— При свидетелях сказано! Заметано!

Сто первый песец был пойман еще в разгар лова. Александр Владимирович, теперь с интересом следивший за "текущим счетом" артели, спросил как-то: "Как там, не голубой ли на мою долю достался?" На что получил ответ, в тоне, уже менее торжественном, чем обещание: "Не убежит твой песец. Вот кончим промысел, может, к тому времени он поголубеет, а пока что, как и все, — белый". Как известно, богатство — сестра жадности. Наступила весна. Очищая с Фрицем крышу дома и угольного склада от снега, мы откопали Дымку. Разглядывая его, я подумал вслух:

— Если бы ободрать кота, пожалуй, шкура сошла бы за голубого песца, которого вы пообещали Александру Владимировичу. — Фриц ухватился за эту идею. Александр Владимирович частенько проезжался по его адресу, чего тот безусловно и заслуживал. Не рассчитывая на реванш в словесных поединках, Фриц увидел возможность поквитаться со своим противником.

― Послезавтра баня, вымоемся, на другой день оттаю кота, обдеру и распялю по всем правилам, — с живостью сказал Фриц и радостно захохотал, предвкушая интересные события. В том, что удастся внушить Александру Владимировичу, что "се песец, а не кот", сомнений не было.

Прошло несколько дней. Однажды Фриц таинственно поманил меня в склад и показал шкурку Дымки. Так как никто из нас не видал голубых песцов, нам нетрудно было убедить и себя, что это вылитый голубой песец.

— Вот только хвостик-то, пожалуй, и подведет, — начал я, но в ответ на мое сомнение Фриц, недолго думая, оторвал кошачий хвост и сказал, что пришьет песцовый. В артели было много разных песцовых "деталей". Голодные песцы съедали своих собратьев, погибших в капканах, оставляя на долю охотника бок, примерзший к снегу, да несъедобный хвост.

— Хвост покрашу синькой с черной краской. Тимоша поможет, он мастер на такие дела, — решил Фриц. Чтобы Александр Владимирович не усомнился в подлинности "голубого" песца, пришлось посвятить в затею всех. Увлекшись предстоящим развлечением, мы не отдавали себе отчета, что шутка довольно жестока по отношению к нашему общему другу. Александр Владимирович своей непосредственностью, младенческим неведением в практических делах и многими талантами снискал всеобщую любовь. Без преувеличения можно сказать, что он был украшением зимовки. Развлекая всех, а часто и заставляя задумываться о своих недостатках, он сокращал нам длинные полярные ночи и дни. И вот теперь вместо благодарности мы готовим ему коварный "розыгрыш".

Для успокоения совести договорились, что обман будет быстро разоблачен, а настоящего, белого песца артель подберет не ниже второго сорта. Фриц был обескуражен. Он считал, что "голубой" песец должен быть единственным даром за предсказание: "Неужели за то, что человек трепанулся, ему песца отдать?"

День распределения охотничьих трофеев в артели чуть было не закончился крупной размолвкой. Началось с того, что решением большинства Якову Петровичу, рассчитывавшему на равную долю, была выдана только четверть пая. С трудом его убедили, что нечего равнять обеспечение охотников едой во внеурочное время с поездкой к капканам, обработкой песцов и шкурок. Посверкав молниями взглядов из-под густых седых бровей, Петрович постепенно успокоился. Видно, рассудил, что не каждый повар привозит домой десяток песцовых шкурок. Вот только на кой черт отдавать песца этому метеорологу, который только и знает, что всех высмеивает? Однако песец "почти второго сорта", несмотря на нытье и косые взгляды некоторых членов артели, был выделен.

Вечером того же дня, после ужина, состоялась церемония вручения песцов. В кают-компанию торжественным шагом вошли Федор Николаевич, доктор и Тимоша. У дотора через плечо было повязано полотенце, в руках он держал поднос, с которого свисали шкурки белого и "голубого" песцов. Войдя, все трое отвесили Александру Владимировичу поясной поклон. Федор Николаевич обратился к удачливому прорицателю с таким словом:

— Александр Владимирович, твой смелый промысловый прогноз оказался вдвое скромнее действительности. Был пойман не только сто первый, но двести первый песец. Артель решила, что оба они должны принадлежать тебе. Пусть тебя не удивляет, что мы дарим тебе единственного пойманного на Матшаре голубого песца. Он не был ни сто первым, ни двести первым. Но мы решили подарить его тебе, чтобы в артели не возникла зависть к тому, кому он достался бы по жребию. Просим принять наш дар от чистого сердца!

Александр Владимирович был растроган. Слушая речь, мы испытывали угрызения совести. Впрочем, у некоторых это чувство прошло так быстро, что Александр Владимирович тут же получил несколько советов, как обращаться со шкурками голубых песцов.

Тимоша, лучший друг Александра Владимировича, сказал, что голубых песцов нельзя вывешивать для просушки днем. От солнца и метелей шкурка может посветлеть. Тимоша опасался, что при ярком свете Александр Владимирович обнаружит обман, да и хвост может полинять. Кто-то советовал не чистить шкурку отрубями. Автора этого совета беспокоило, что при чистке Александр Владимирович оторвет хвост.

С этого дня наш метеоролог, всегда безалаберный, когда это касалось его личных дел, стал аккуратно вывешивать голубого песца после наблюдений в 9 часов вечера и снимать после утреннего наблюдения. Таким образом, и Александр Владимирович, при всей его отрешенности от суетных дел, хотя и в легкой форме, не избежал заболевания стяжательством.

Приближалось время смены, а мы все еще продолжали дурачить Александра Владимировича. Вернее, о "голубом" песце просто забыли. Надо было выбрать подходящий момент и придумать, в какой форме лучше всего признаться в обмане, чтобы Александр Владимирович, человек принципиальный и горячий, но с тонко развитым чувством юмора, благосклонно отнесся бы к нашей шутке. Пока мы раздумывали, с какого конца начать, нас определил магнитолог. Повздорив с членами "Большой артели", он, в отместку им, рассказал Александру Владимировичу правду о "голубом" песце.

Насколько торжественна была церемония вручения песцов, настолько же драматическим было их возвращение. Кажется, мы сидели за ужином, когда в кают-компанию вихрем ворвался разъяренный Александр Владимирович. Бросив обе шкурки на стол, он с криком: — Это низко и подло с вашей стороны! — столь же стремительно исчез, хлопнув дверью. Надо сказать, что это у него получалось здорово. Минуту мы сидели молча.

— Извиняться, ребята, надо, — сказал Федор Николаевич и, поманив пальцем доктора и Тимошу, он отправился к Александру Владимировичу. Только с третьего захода делегация, к которой присоединился Вильгельм, была принята Александром Владимировичем. А белого, честно заработанного песца он взял лишь после настойчивых уговоров, перед самым прибытием смены.

После неприятной сцены в кают-компании никто уже не упоминал об истории с голубым песцом. Только Фриц несколько раз пытался воскресить ее, разыгрывая одну и ту же, остроумную на его взгляд, сценку. Он пронзительно мяукал, а затем, растерянно оглядываясь вокруг, спрашивал: — Слышали? Кажется, голубой песец где-то голос подает!

Но так как эту шутку никто не поддерживал, Фрицу приходилось замолкать.

Историей с "голубым" песцом закончились наши шутки. Вскоре неожиданно для большинства из нас умер дядя Паша. Смерть его произвела на всех угнетающее впечатление.

Продолжение — Дядя Паша