Гости станции

Наши соседи — промышленники из становища Поморская губа, расположенного у западного входа в пролив, находятся от нас примерно в ста километрах. По полярным масштабам — это небольшое расстояние. На хороших собаках его можно проехать за восемь-девять часов. Но, вопреки традиционному представлению, мы не ездили друг к другу, чтобы выпить чашку чая. За год поморцы трижды приезжали к нам. Проездом побывали у нас охотники из становища Малые Кармакулы, и, наконец, станцию посетил председатель островного Совета Тыко Вылка.

У всех поводом для посещения станции были дела, ведь только через Матшар и охотники, и руководители промыслов, и представители советских организаций могли связаться с Большой землей. Радиостанция обсерватории была единственной на острове. Своих посетителей мы встречали как дорогих гостей, стараясь сделать их пребывание на станции приятным. Конечно, это можно объяснить тем, что посетителей у нас было мало и мы радовались каждому свежему человеку от чистого сердца.

Забегая несколько вперед, скажем, что наше гостеприимство и деловая помощь приезжим получили очень высокую оценку. В конце мая из становища Белушья губа — "столицы" Новой Земли — мы получили следующее письмо:

"Шестой новоземельский съезд шлет свой горячий привет сотрудникам Полярной геофизической обсерватории, благодарит за приветствие, желает благополучно дозимовать, а новой смене быть такой же отзывчивой, как и ваша.

Президиум Съезда".

Летом 1929 года, дня через два после ухода "Таймыра" со старой сменой, к станции подошел моторный карбас из Поморской. Промышленники вышли на моторном карбасе вслед за судном, когда мы проходили мимо Поморской, рассчитывая получить письма и посылки. По дороге их задержал лед. Потом они сами задержались в Белужьей губе, куда завернули, чтобы разведать, есть ли "ленные" гуси, а заодно и прихватить их нам в подарок. Думали, что "Таймыр" долго простоит на разгрузке, и просчитались. На карбасе было несколько ящиков с продовольствием — его везли в промысловую избушку на мыс Брандта. Весной туда приедут охотники промышлять медведей.

Продолжение. Начало. Предыдущая глава.

Экипаж карбаса, состоявший из четырех человек, возглавлял молодой, похожий на цыгана парень. Но степенность и неторопливость, которой отличались его речь и движения, свидетельствовали, что он потомок жителей Севера. Антипин, как звали все этого парня, оказался председателем артели. Степенностью и серьезностью отличались и его спутники — два молодых ненца и пожилой русский промышленник.

Однако наши гости оживились, как только я стал расставлять треногу нашего единственного фотоаппарата, чтобы запечатлеть столь экзотическую картину, как промысловый карбас на фоне пролива, забитого льдами. Мгновенно всe засуетились, оглаживая и одергивая одежду и занимая места, точно по судовому расписанию при пожарной тревоге. Через минуту все застыли в каких-то неестественных, но давно заученных позах. Ненец Андрей, вскочивший на нос карбаса, целился из винтовки в воображаемого зверя. Карбас стоял при этом почти ни половину вытащенным на берег.

Несколько позднее Андрей насмешил нас своими познаниями в области птицеводства. Услышав пение петуха, раздававшееся с чердака дома, он долго прислушивался и затем спросил нерешительно:

— Куреса?

Фриц, решив, что он лучше других объяснит Андрею разницу между курицей и петухом, пустился в объяснения. Заметив, что Андрей не усваивает различий между курицей и курицыным мужем, Фриц добавил кое-что жестами. Андрей захохотал. Понял, значит.

Антипин сказал, что промысел песца в прошедшую зиму был плохим, а так как он дает основной доход артели, промышленники останутся в долгу перед Госторгом — организацией, финансирующей и скупающей их продукцию. Это жир и шкуры морских зверей: нерп, моржей, морских зайцев и белух, а также яйца морских птиц и гагачий пух. Мясо морского зверя используется только для привады песцов и как корм для собак.

Мы получили от поморцев десять гусей, так как они считали, что состав нашей смены такой же, как и предыдущий. Но штат нашей смены увеличился включением аэролога и второго служителя. Вильгельм в это время был в Архангельске, так что один из нас остался без подарка. Это обстоятельство впоследствии было расценено Яковом Петровичем как первое указание судьбы, что один из нас "лишний" и мы его потеряем.

Пробыв у нас два дня, поморцы направились на мыс Брандта. На обратном пути им уже не удалось зайти к нам. Подул южный ветер, и наш берег оказался блокированным льдами, зато вдоль южного берега карбас прошел по чистой воде, известив нас об этом ритмичным стуком мотора.

Второй раз поморцы приехали в декабре, на этот раз на собаках. В становище болели взрослые и дети ненцев (русские промышленники в то время выезжали на промысел без семей). Доктор и начальник немедленно выехали в Поморскую. К Новому году они вернулись. Следствием этого обмена визитами явилась вывезенная из Поморской эпидемия чумы, свалившая многих наших собак. Из заболевших собак удалось спасти только Hepny.

К февралю, когда эпидемия прекратилась, на станции осталось тринадцать собак.

В марте на станции заночевали охотники из Малых Кармакул — Михаил Вылка и молодой ненец Зосима. Это имя свидетельствовало, что родители Зосимы были в свое время обращены в христианство монахами-миссионерами, зимовавшими в Малых Кармакулах. Михаил Вылка, родной брат известного ненца-художника Ильи Вылки, — уже пожилой человек небольшого роста, кажущийся еще меньше благодаря привычке ходить несколько согнувшись. Многие северяне аборигены усваивают эту привычку, обусловливаемую, вероятно, ходьбой при сильных ветрах, ездой на собаках и жизнью в низких жилищах (чумах, тордохах, ярангах и землянках). Удивительно скромный и добрый человек, Михаил, как и его брат, был настоящим художником, тонко чувствовавшим и подмечавшим характерные черты полярной природы и быта.

Михаил Вылка был искусным резчиком. Почему-то мы отказываем таким людям в праве называться скульпторами, хотя их произведения ограничивают в размерах только сам материал и условия, в которых они работают. Изящные, несколько стилизованные фигурки полярных животных и птиц, которые Михаил вырезал из моржовых клыков ножом для разделки убитых зверей, носили печать большого дарования.

Узнав от Зосимы, что Михаил умеет "резать фигурки", я одолел его просьбами вырезать несколько фигурок зверей, и в том числе медведя. Медведя хотелось иметь такого размера, чтобы он мог служить ручкой пресс-папье. Немного подумав, Михаил сказал, что постарается сделать в течение апреля, когда будет охотиться на мысе Брандта.

В последних числах апреля Михаил и Зосима, возвращаясь с охоты, вновь остановились на станции. Около месяца прожили охотники на берегу Карского моря в избушке, построенной из ящичных досок, брезента, камней и торфа. В избушке не было даже окна, но днем сноп рубинового света позволял различать ее убогое убранство: нары, стол и железную печку. Этот свет проникал через отверстие размером 7 на 9 сантиметров, прикрытое рубиновым стеклом от фотографического фонаря. Михаил Вылка увлекался фотографией. Старенький "Кодак", заряжавшийся пластинками размером 9 на 12 сантиметров, был постоянным его спутником. Это было поразительно. Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что в 1930 году Михаил был если не единственным, то одним из очень немногих коренных жителей Арктики, занимающихся фотографией.

Когда мы разговорились о фотографировании, Михаил признался, что давно мечтает сделать несколько фотографий белых медведей. Случаи для этого представляются ежегодно, но в последний момент боязнь упустить зверя всегда заставляет его оставлять аппарат и браться за винтовку. При фотографировании с треноги сделать два дела — сфотографировать с близкого расстояния медведя и убить его — невозможно. Нетрудно представить, сколько интересных снимков сделал бы Михаил, будь у него современный пленочный фотоаппарат или любительская кинокамера.

В этом году охота на медведей оказалась неудачной. Море до горизонта было покрыто сплошным льдом без полыней и разводьев. А медведи держатся там, где на открытой воде может появиться голова нерпы, высунувшейся, чтобы набрать воздуха. Лишь на обратной дороге охотникам повезло. Их путь пересекли свежие следы медведицы с двухмесячными медвежатами. Малыши еще не понимали, что такое опасность; шаловливо резвясь, они задерживали мать и невольно стали причиной ее гибели.

Когда охотники приехали на станцию, медвежата сидели на шкуре матери и дружно сосали мех. Эти звереныши так величественно игнорировали и людей, и собак и так храбро бросались на на всех, раздавая увесистые удары маленькими лапами, что быстро внушили к себе уважение. Собаки, зализывая поцарапанные любопытные носы, делали вид, что медвежата их не интересуют, а мы с удовольствием наблюдали, как малыши возятся на плотных сугробах под присмотром Зосимы. Их игры, как оказалось, отражали врожденные инстинкты охотников на нерп — основную пищу белых медведей.

Подкрасться к нерпе, лежащей на льду, медведь может только весной и летом, когда животное выходит погреться на солнце и подышать. Насколько они чутки, читатель узнает, прочтя о нашей весенней охоте. Но медведи все же подбираются к нерпам. Тактику и технику скрадывания нам продемонстрировали медвежата в процессе своих игр.

Оказывается, что и живой медведь может распластаться ковром, о котором втайне мечтают многие новички-полярники. Подкрадываясь друг к другу на животе, медвежата срастались с поверхностью снега и становились такими живыми ковриками. Ползли они с большой осторожностью, прикрывая мордочку лапой. Мы предположили, что медвежонок защищает глаза от солнца, но Зосима сказал, что он маскирует от нерпы три далеко заметные черные точки на морде: глаза и нос.

Зимой нерпа не выходит на лед, и для того, чтобы добыть ее, медведю приходится терпеливо сторожить, улегшись у полыньи или разводья. Охотники говорят, что медведь способен неподвижно лежать часами. И стоит нерпичьей голове на несколько секунд появиться на поверхности воды в пределах досягаемости медвежьей лапы, как нерпа, весящая около шестидесяти килограммов, перышком взлетает в воздух и падает на лед в трех – пяти метрах позади медведя. Немалая сила заключена в медвежьей лапе, вооруженной крепкими когтями.

Если же лапа оказывается коротка, чтобы зацепить нерпу, голод заставляет медведя делать прыжок, достойный тигра и барса, и нерпа становится его добычей в воде.

Михаил Вылка не только дал нам возможность полюбоваться медвежатами и понаблюдать за их повадками, но и отведать медвежатины. Он подарил окорок медведицы, на первых порах поставив в затруднение повара, начальника и доктора. Посовещавшись, триумвират решил угостить нас котлетами. Выбор такого блюда был сделан по тактическим соображениям, в расчете на то, что лучок, перец и булка введут в заблуждение наших гастрономов и они примут медвежьи котлеты за говяжьи.

Но не так-то просто было провести болезненно брезгливого Володю. Едва взяв кусок котлеты в рот, он сразу заподозрил неладное. Кусок был тщательно осмотрен и обнюхан, а затем Володя вскочил и, зажав рот ладонью, выбежал на улицу.

Этого было достаточно, чтобы и Тимоша брезгливо отодвинул тарелку. Остальные нашли, что котлеты из медвежатины более вкусная еда, чем плов из консервированного мяса, который часто стал появляться за столом в последние месяцы зимовки.

 

Инцидент с медвежьими котлетами вызывает желание отклониться от основной темы и "к слову" посвятить страничку-две старшему радисту Володе. Он вызывал симпатию силой, хладнокровием и твердостью убеждений. За упорство, с которым такие люди защищают свои взгляды, и ясность целей их зовут "правильными".

Володе было около двадцати пяти лет. Год назад он женился. В конце августа мы поздравили его с рождением сына. В своей специальности он был не новичком. Признанный негодным к военной службе по близорукости, в течение последних шести лет Володя работал радистом на судах, преимущественно на тральщиках, где в дни удачного лова весь личный состав, свободный от вахт, переключался на разделку рыбы. На зимовку поехал, чтобы немного заработать.

— Семейная жизнь требует семейной обстановки, — говорил он.

Володя был сдержан и немногословен, но иногда его охватывали вспышки безудержного гнева, при которых он терял над собой контроль. Он выходил из себя, когда видел, что кто-нибудь грубо нарушает нормы человеческого общежития, фальшивит, отлынивает от общих работ. Покраснев что называется "до корней волос", он прямо говорил человеку, что о нем думает. С его мнением, иногда высказываемым в резкой форме, но по существу справедливым, считались, а крутого нрава побаивались.

Бедой Володи была болезненная брезгливость. Немало он испортил крови дяде Паше, который мыл столовую и чайную посуду, и Петровичу — нашему единственному, но довольно неряшливому кормильцу.

Очки Володя надевал только на работе. Поэтому, садясь за стол, он брал тарелку и, поднося ее к самому носу, тщательно и долго рассматривал. Такому же обследованию подвергались ложка и вилка. Заметив на тарелке след полотенца, Володя шел на камбуз и, не обращая внимания на готового взорваться от злости повара, брал ковш кипятка и обливал тарелку и столовый прибор.

Боже упаси, если в ложке с едой оказывался волос, кусочек бумажки или веревочки от мешка — приложения, не редкие в кулинарии. Володя вскакивал, бросал ложку в тарелку и выбегал на улицу. То, что Володина брезгливость шла не от привередливости, а была органическим недостатком, стало очевидным для всех только весной, когда пришло время взяться за чистку выгребной ямы под уборной.

Попросить освобождения от этой работы Володя решиться не мог. Он знал, что это вызвало бы возмущение одних и ехидные замечания других. Но когда он спустился в яму и после первого удара ломом свалился без сознания, все наперебой заговорили, что напрасно он не предупредил, без него бы обошлись.

Фриц, сменивший Володю, долго разглагольствовал о белоручках и нервных барышнях. Не переставая болтать, он то и дело выплевывал залетавшие в рот кусочки льда. Мы не удивлялись, что он не падает в обморок, так как знали, что Фриц страдает совершенно противоположным недугом — отсутствием всякой брезгливости.

В обязанность Володи как старшего радиста входили ремонт и наладка радиооборудования, он же влезал на шестидесятиметровую мачту, когда ураганные ветры рвали антенну. Дело свое Володя знал хорошо и любил его, поэтому радиорубка постепенно обрастала самодельными приборами и приспособлениями. Володя был единственным из нас, систематически занимавшимся, как мы теперь говорим, технической учебой. Мы же, время от времени спохватываясь, что тратим время на пустяки, с жаром брались за изучение какой-нибудь книги по специальности или отдельного вопроса, приурочивая начало занятий к ближайшему понедельнику или к первому числу. Увы, дня через два-три находился повод, чтобы отложить книгу до следующего приступа самобичевания.

 

Михаил Вылка выполнил обещание. Я получил фигурки песца, бегущего по следу лемминга, опустив нос земле и распушив хвост, морскую уточку-топорка, с клювом, похожим на клюв попугая, и белого медведя, вырезанного... из приклада винтовки, из которой была убита медведица. Михаил решил, что винтовка не будет хуже с коротким прикладом. Кроме того, по его мнению, она уже отслужила свое.

Деньги не представляли интереса для Михаила, и я сумел отблагодарить его за работу только через полтора года, послав по его просьбе фотопластинки и химикалии. Сообщая о получении посылки, Михаил прислал мне несколько фотографий. Все они были удивительно хороши композиционно. Казалось, что это работа опытного фотографа-художника. Подводил лишь дешевенький "Кодак", объектив которого обеспечивал резкость снимка только в его центральной части.

Михаил удивил нас меткостью стрельбы. Еще до приезда промышленников Федор Николаевич решил устроить Первого мая соревнование в стрельбе. Бутылка портвейна, коробка папирос "Северная Пальмира" и коробка шпрот должны были увенчать призеров. Призы поступили из запасов разных лиц, пожелавших остаться неизвестными.

Мы предложили принять участие в соревнованиях и гостям. Стреляли с расстояния 50 метров по бутылкам, каждый из своего ружья. О точности боя наших бердан можно судить по тому, что Тимоша, стреляя в свою бутылку, попал в мою, стоявшую на расстоянии метра от его бутылки.

Два первых приза получил Михаил, третий — Зосима Желая показать, что предложенные условия стрельбы были для него детской забавой, Михаил воткнул в снег пулями три винтовочных патрона и срезал их все четырьмя выстрелами с дистанции в 25 метров. Как стрелки мы были посрамлены окончательно, а наше уважение к этому человеку возросло еще больше.

Кажется, не прошло и недели после отъезда Михаила и Зосимы, как вновь по-особому остервенело залаяли собаки. С запада по проливу к станции приближались две упряжки. Вскоре они были у крыльца. На первой сидел пожилой ненец, на второй — русский, плотный мужчина средних лет. Пока три десятка собак, наши и приезжих, лаяли, грызлись и обнюхивали друг друга, выполняя ритуал первого знакомства, приезжие сняли совики и убрали нарты на крышу угольного склада. Теперь можно было познакомиться и людям.

Пожилой приезжий сделал это оригинально. Первым делом он извлек из тюка, привязанного к нарте, портфель вынул из него круглую печать и, держа ее, как цветок, торжественно направился в дом. Мы поняли, что перед нами должностное лицо. Поглядев на печать, Федор Николаевич прочел вслух: — "Новоземельский островной совет", — и, пожимая руку приезжему, сказал: —  С приездом, Илья Константинович, давно вас ждем.

Это был председатель Островного совета Тыко Вылка, о котором все мы слышали как о художнике-самородке. На Новой же Земле Вылка был больше известен как общественный деятель. Он был бессменным председателем Совета, новоземельским Калининым, как звали его многие.

Илья Константинович, или Тыко, как он сам называл себя (этим ненецким именем он подписывал свои картины и рисунки), поездкой на обсерваторию завершал свой ежегодный объезд промысловых становищ острова. На радиостанции скопилось много телеграмм из Архангельска на имя Вылки, да и он привез их целую пачку, чтобы передать в различные краевые организации. В конце мая в становище Белушья губа проходил съезд Островного совета. Выступая на съезде с отчетным докладом, Тыко Вылка был уже в курсе дел не только всех промысловых артелей, но и каждого охотника; он знакомил съезд с телеграфными новостями с Большой земли.

Второй приезжий — агент Госторга Сазонов — также завершал инспекционную поездку и теперь должен был информировать начальство о ее результатах. Оба гостя собрались пробыть у нас несколько дней, чтобы дождаться ответов на телеграммы.

Воспользовавшись этим, мы попросили Илью Константиновича рассказать Новой Земле, о своем богатом опыте охотника-исследователя и о себе, о том пути, который прошел ненецкий мальчик, набрасывавший свои первые рисунки раствором пороха на бумажных чайных обертках, до первого человека острова — бессменного председателя Островного совета. В течение трех вечеров, буквально затаив дыхание, слушали мы его полные юмора беседы.

Вылка начал с рассказа о своем отце. С несколькими семьями он переселился из Большеземельской тундры на Новую Землю, став одним из пионеров ее промыслового освоения. Тыко родился и вырос на острове. Настало время обзавестись семьей и нашему рассказчику. Невест на острове не было. Пришлось отправиться на родину отца. Мы и смеялись, и от души сочувствовали молодому парню, впервые отправившемуся в далекое путешествие.

В пути от Новой Земли до Архангельска один из подгулявших дельцов, с выгодой скупавший у ненцев продукты промысла, обратил внимание на скромного юношу-ненца, одетого в нерпичьи пимы и совик.

Чем он хуже нас?! — слезливо вскричал он. — Почему этот самоедский парень должен преть в вонючих мехах, а мы разгуливаем в сукне, мадепаламе и шевро?!

— Эй, Андрей! — позвал купец своего подручного. — Давай-ка своди его в баню, выкинь за борт все тряпье и одень по-человечески. Возьмешь мою сюртучную пару, штиблеты, котелок. Давай, живо!

Через час Тыко Вылка в сюртучной паре с чужого, могучего плеча, штиблетах на босу ногу и в котелке, повидимому очень похожий на Чарли Чаплина, сидел за столом в кают-компании и пил шампанское. А еще через день бедный парень, лишенный теплой одежды, сидел на палубе парохода, державшего курс на Нарьян-Мар, и стучал зубами на холодном ветру и дожде.

Так и явился в тундру жених в невиданном парадном наряде архангелогородского купца. Невеста быстро нашлась. Но все же поездка оказалась напрасной. Когда нареченные отправились в далекий путь к дому жениха, Тыко, присмотревшись к невесте более внимательно, чем это можно было сделать в сутолоке сватовства, заметил, что она имеет фигуру "на конус", то есть беременна. Столь быстрое движение цикла семейной жизни не устраивало жениха, и чем дальше уходили они от дома ee родителей, тем больше крепло его намерение остаться холостым.

Встречавшиеся на пути речушки переходили вброд. Через одну из них невеста перейти не могла.

— Тыко, перенеси, — взывала она к жениху, быстро удалявшемуся от берега.

— Оставайся там, — крикнул ей через плечо Тыко.

Несколькими годами позднее по протекции художника А. А. Борисова, открывшего в юноше талант художника, Вылка приехал в Москву, в художественное училище. О годе, проведенном в Москве, Вылка рассказывал без особых подробностей. В Москве он заскучал, заболел и отпросился домой. Большой город пугал его. На улицу выходил только при крайней необходимости и, боясь заблудиться, нанимал извозчика. Ездил он главным образом с квартиры на почтамт и обратно.

Поездки на извозчике не доставляли удовольствия. Больше того, они превратились в настоящее испытание. Приходилось нюхать самый противный запах, который только можно себе представить, запах лошади. Почтамт он знал хорошо, но однажды извозчик подъехал ко входу не слева, как всегда, а справа.

Видит Тыко дом похожий, но не тот, и говорит извозчику:

— Ты меня не туда привез. Фонарь у того дома, в который мне надо, слева стоял, а здесь стоит справа. Зачем обманываешь?

— Я теперь знаю, — говорит Тыко, — извозчик-то умный был. Он меня дураком не назвал, а объехал дорогу и подвез ко входу слева.

 "Вот так, правильно! — говорю ему и пообещал: — Подожди меня, поедем обратно, я тебе две копейки прибавлю, ты дорогу знаешь", — закончил свой рассказ Тыко.

Двадцатью годами позднее Илья Константинович снова приехал в Москву, теперь уже как делегат Съезда Советов. В Москве встретился и беседовал с Михаилом Ивановичем Калининым. Поговорив о делах, Вылка простодушно спросил:

— Ты почему, Михаил Иванович, в простом пиджаке ходишь и на портретах в нем же срисовываешься? Наша страна не бедная. Оденься, как Николай Второй, ненец будет рад, что и наш советский Председатель богато одевается, — советовал Тыко Михаилу Ивановичу.

На второй вечер рассказывал Илья Константинович о своем участии в качестве каюра и проводника в экспедиции французского ученого Ш. Бернара в 1914 году на Новую Землю. Много интересных фактов узнали мы о промыслах, быте ненецких и русских промышленников, о повадках промыслового зверя.

Днем, когда мы работали, Илья Константинович сидел в радиорубке или мастерской, обходил наши рабочие помещения, интересуясь, какую работу и с какой целью выполняет каждый из нас. Когда Илья Константинович пришел в мою комнату, я в заключение своего рассказа, как и для чего определяется соленость морской воды, положил перед ним тетрадь для рисования и коробку цветных карандашей. Он улыбнулся и, надев очки, присел к столу. Через час я стал обладателем трех набросков.

У меня сохранился оригинал статьи, которую Вылка по нашей просьбе написал для стенной газеты "Сполохи". Вот эта статья.

Теперь и раньше

Полярная жизнь самоедов при старом правительстве была очень темной. Науку заменяла церковь, обещающая самоеду рай, а мы ездили в море на веслах, натирая мозоли на руках и сильно усталыми возвращаясь домой. На моторные шлюпки, на которых ездило начальство, появляющееся раз в год из Архангельска, самоедов даже посмотреть не пускали. — Уходи, не мотайся тут! — говорили нам, наверно, думая, что самоед никогда не будет владеть мотором. Самоед раньше видел под ногами только землю, снег, зверя и своих собак.

Теперь самоед стал ездить на моторных карбасах и сам управляет мотором. В Белушьей губе уже не требуют мотористов с Большой земли. Кто научил самоедов управлять мотором? Островной совет. Самоеды стали все понимать, часто бывают заседания и артельные собрания. Люди понемногу двигаются вперед. В этом году был хороший промысел, но самоеды еще останутся в долгу у Госторга. Но мы знаем, что советская власть нас не оставит.

 

Председатель Островного совета Тыко Вылка навестил обсерваторию и провел среди ее сотрудников несколько дней. Все сотрудники оказались очень веселыми и музыкальными. Я им маленький худенький докладик провел, а они мне показали свои приборы. Я полечил руку индукторной машинкой, и это мне помогло. Время в течение своего пребывания я провел весело и хорошо. Я написал сотрудникам несколько картинок, они им были очень рады.

Тыко Вылка

Наши встречи с полярными охотниками оставили самое хорошее впечатление об этих скромных, отважных и трудолюбивых людях. Но в семье не без урода. Попадали в становища и полууголовные элементы, пьяницы и бездельники. Об одном из таких типов, охотнике по прозвищу Карнаухий, рассказывали, что однажды, находясь в подпитии, он разрядил винтовку в дощатую стену комнаты, в которой жил. Было ли это сделано случайно или преднамеренно, трудно сказать, но пуля попала в голову соседа, молодого русского охотника, с которым Карнаухий был не в ладах.

Летом, когда пролив вскрылся и вслед за последней льдиной к станции, весело стуча мотором, подошел карбас наших соседей поморцев, я в разговоре поинтересовался, кто убил промышленника.

— Это я его убил, — услышал я спокойный хриплый голос, и его обладатель, долговязый детина с загорелым, совсем обычным лицом, протянул мне руку: —  Будем знакомы, Карнаухий.

Млея от ужаса, я пожал руку убийце. Точно угадав мое состояние, он пояснил: — Убил не преднамеренно, а случайно, по стечению обстоятельств, — и, переменив тему разговора, стал рассказывать, как хорошо жилось в двадцатых годах на Камчатке и Командорах.

Продолжение — Голубой песец