Канкрин

Разговоры о поездке на Канкрин — мыс Канкрина, расположенный на побережье Карского моря, вблизи от выхода из пролива, — Фриц заводил еще в то время, когда все наши помыслы сосредоточивались на мешках и ящиках, количество которых, казалось, не уменьшалось, сколько ни возили мы их на вагонетках в склады.

Ho пришло время и берег опустел. Только дядя Паша да старый Воронко не спеша трудились, перевозя к станции последний груз — дрова и уголь. Октябрь был на исходе. Уже лежал зимний снежный покров. Он придал окружающему ландшафту удивительное сходство со старинной гравюрой, которую я видел в Ленинграде. На гравюре, вероятно современнице плаваний Розмыслова, были изображены горы Академии, находящиеся к юго-западу от станции. Темные, изрытые крутой волной воды пролива, черные плешины и полосы, выдутые ветром на покрытых спегом горах, серая пелена неба. Красивы были эти горы, меняющие свой облик при разной погоде. B этом направлении исчезал последний и появлялся первый пароход и, может быть, поэтому сюда чаще всего обращались взоры зимовщиков.

Приближалась зима. Теперь о поездке на Канкрин заговорили все. Не удастся ли там взять реванш за неудачную охоту на нерп и убить медведя? На мысе Канкрина зимовщиками одной из первых смен была срублена из плавника небольшая охотничья избушка. В те времена вдоль берега бродило немало медведей и их спутников — песцов.

Домик, хотя и строили его как охотничий, служил главным образом для "проветривания" тех, кто начинал тяготиться матшарским обществом или отягощал его своим присутствием. Уезжали на Канкрин вдвоем-втроем и, проведя там неделю, с радостью ехали домой, где с такой же радостью их встречали товарищи.

Фрицу приходилось ездить на Канкрин и морем, и сушей. Сейчас, когда светлая часть суток была еще довольно продолжительна, он предлагал любой вариант поездки. Морской вариант Федор Николаевич отверг сразу же. Рискованно было пускаться в путь на весельной шлюпке. Поедем на двух упряжках по долине безымянной речки, которая прямо выводит к заливу Канкрина. А там — "руком подать до избушки", как говорил Фриц.

Продолжение. Начало. Предыдущая глава.

Впрочем, прежде чем я мог сказать: "Я еду", пришлось немало поволноваться. Ехать хотелось всем, даже единственному незаменимому работнику на станции магнитологу; но кто же будет ходить в павильон?! Состав группы менялся несколько раз. Только Александр Владимирович, узнав, что целью поездки будет охота, не выразил желания ехать. Охота во всех ее видах вызывала у него отвращение.

В конце концов решили, что в первую партию войдут: Федор Николаевич, доктор, Володя и я. Начались сборы. Небольшая поездка, предстоявшая нам, казалась мне серьезным путешествием. Я ждал опасностей и приключений, представляя все в романтическом свете, и страшно волновался. Сумею ли я проявить находчивость и решительность в минуту опасности? Достаточно ли я вынослив, чтобы не стать обузой для товарищей?

Последнюю ночь перед выездом почти не спал. To мучительно вспоминал, не забыл ли чего-нибудь, то размышлял, как вести себя в различных ситуациях, которые сам и придумывал. Волновал еще не решенный вопрос — взять свой винчестер или бердану. Винчестер легок, но к нему мало патронов, да и "возьмет" ли он медведя? В убойной силе могучих пуль берданы я не сомневался, но хватит ли у меня хладнокровия, чтобы перезарядить ружье перед клыками раненого медведя? Вот какие вопросы донимали меня в эту бессонную ночь!

Утром мою попытку взять винчестер и бердану высмеял Фриц, и я склонился в пользу берданы. Когда Володя — каюр с нашей упряжки — увидел в моих руках это огнестрельное дреколье, он решил было оставить свою бердану, но я уговорил его взять ружье. Ведь как будет удобно: пока один стреляет, другой заряжает! Впрочем, с таким же успехом Володя мог вооружиться и ухватом. Он был близорук и мог стрелять только в пенсне, надевать которое при людях стеснялся.

Огневая мощь охотников, ехавших на первой упряжке, была куда солиднее: русская трехлинейная винтовка у начальника и немецкая трофейная у доктора. Правда, "трофей" не всегда стрелял с первого раза, но все же это была скорострельная винтовка.

Задолго до позднего в конце октября рассвета, под нетерпеливое повизгивание и лай собак и напутствия провожающих, мы тронулись по долине Ночуева ручья — "в глубь страны", как говорят заправские путешественники. Доктор и Федор Николаевич ушли вперед несколько раньше, и теперь собаки дружно бежали по следу их нарт. Я впервые ехал на собаках. Долгое время меня не покидало чувство неловкости и напряженности. Нарты были основательно загружены, поверх груза еще восседали мы. Везли нас десять собак, которых я не привык еще рассматривать как тягловых животных. Казалось, что вот-вот вся эта поездка, так напоминающая игру, закончится и нам, по примеру полярных исследователей-классиков, самим придется впрячься в лямки. Но собачки, не разделяя моих опасений, бодро бежали, стараясь нагнать первую упряжку, которая в свою очередь изо всех сил стремилась к видневшейся вдали фигуре доктора, поджидавшего нас у подъема в гору. За небольшим перевальчиком лежал исток той безымянной речки, долина которой выведет нас к Карскому морю.

В гору поднимались по распадку. Снег еще не покрыл камни, лежащие на дне, и нам пришлось потрудиться, оберегая нарты от ударов и помогая собакам. Когда выбрались на перевал, пришлось перевязывать груз и переодеваться. Груз сполз, так как был плохо привязан, а мы оба взмокли, так как слишком тепло оделись. Это был первый урок начинающим путешественникам.

Оказывается, правильно одеться не так-то просто. Натянув на себя весь свой гардероб, я рассчитывал убить двух зайцев: и одежда займет меньше места, и я не замерзну, сидя на возу. Но езда на собаках отличается от всех других средств передвижения тем, что здесь и пассажир работает "как собака", особенно когда едешь среди ледяных торосов и ропаков по морскому льду или, как мы, среди камней. Буквально через 3-5 минут приходится соскакивать с нарт то одному, то другому, чтобы "подстраховать" их или, остановив упряжку, поправить запутавшуюся лямку. Володя был начинающим каюром и опыт управления собаками приобретал на ходу.

При спуске в русло речки я уже бежал рядом с нартами в одном свитере. Полушубок и ватник сушились, брошенные поверх груза. От меня пар столбом валил, я тоже подсыхал на ходу. Позднее, когда я надел ватник, оказалось, что именно эта одежда и была самой подходящей и по сезону, и по работе.

В начале пути над нами расстилалось безоблачное небо, усеянное мерцающими звездами. Провожая нас, Вильгельм, искушенный в предсказании погоды, сказал, что мерцание звезд вызвано затоком на высоте новой воздушной массы. Следует ждать появления облачности, а к вечеру, может быть, и метели.

Прогноз как будто оправдывался. В полдень небо было уже покрыто тонкими высокими облаками — цирро-стратусами, так называются эти облака по-латыни.

Тонкий облачный слой хорошо пропускал лучи солнца, которое, правда, грело уже слабо, но так как ветер затих, то даже при температуре — 9° казалось жарко.

B верховьях речки долина ее, по которой мы ехали, представляла узкий, неглубокий каньон, прорезанный в пластах шиферного сланца. Постепенно долина стала расширяться, борта ее становились положе, и наконец мы оказались среди отдельных невысоких холмов. И вдруг как-то неожиданно выехали на равнину, представляющую северный берег залива Канкрина. Вдали, на востоке, небольшая возвышенность переходила в низменный мыс Канкрина, образующий восточный берег залива. Мыс заканчивался молотообразным возвышением. На его фоне мы не могли разглядеть промысловую избушку, хотя Фриц уверял, что она хорошо видна даже издали.

При еще более уплотнившейся облачности — сейчас над нами висела пелена высоко-слоистых облаков (альтостратус, как подсказал мой атлас, который я всюду таскал с собой) — и слабом освещении создалось равновесие между потоками света, падающими сквозь облака и отраженными от снега. В этом сиреневом свете окружающий ландшафт как бы растворился, исчезла перспектива, стереоскопичность предметов и стало невозможно судить, близко или далеко они находятся.

Передняя упряжка остановилась. Доктор соскочил с нарт и принялся что-то рассматривать на снегу. Остановил собак и Володя.

— Сходи, узнай, что они там нашли.

Встав на онемевшие от сидения в неудобной позе ноги,я пошел к доктору.

— Николай Михайлович, интересуемся с Володей, что Вы нашли?

— Вот, смотри, — сказал доктор, показывая на следы, которые, вероятно, могли бы принадлежать и слону: каждый след был размером в блюдо.

— Медведь? — Доктор утвердительно кивнул головой. Мы прошли вперед шагов сто и пересекли еще два следа. Я стал оглядываться. Этак, разглядывая следы, не мудрено оказаться среди целой компании медведей!

— За медведями, кажется, дело не станет, — сказал доктор, когда мы подошли к Федору Николаевичу, который сидел на нарте и осматривал винтовку, вынутую из брезентового чехла.

— Вот и хорошо, — ответил Федор Николаевич, — за этим и ехали.

Если бы на заливе был прочный лед, напрямик доехали бы до избушки за полчаса. Теперь полчаса займет только путь по равнине. Но делать нечего, поехали. Не проходило и пяти минут, чтобы кто-нибудь не кричал:

— Эй, глядите, опять след и, кажется, свежий! — Даже Володя, надев пенсне, видел эти следы. Я ехал с берданой в руках, а в рукавице "грел" сразу три патрона. Как только увижу медведя, один пойдет в ствол. Держать патрон в стволе мы не рисковали. Когда еще покажется медведь, а при толчках и бросках нарт можно пальнуть в собак, а то и в соседа.

Собаки, пересекая след, страшно возбуждались, их усталость как рукой снимало. Подъем на возвышенность они взяли смаху, даже с нарт не пришлось сходить. С возвышенности открылся вид на подернутый ледком залив и низменный мыс. В конце его, на берегу замерзшего озерка, теперь уже был виден домик. Но обрывистый берег и здесь мешал проехать прямо к нему. Досадуя, что отдых и еда откладываются еще на пятнадцать —  двадцать минут, поехали вдоль обрыва.

Только следы, которые оставляли нарты и собачьи лапы, свидетельствовали, что мы не оторвались от земной тверди. В сумеречном свете растворилось все вокруг, и лишь глядя по направлению к избушке, на юг, откуда шел еще свет опустившегося под горизонт солнца, можно было различать некоторые детали ландшафта.

Передние нарты остановились. Встали и мы. Подъехать близко нельзя. Братья, запряженные в разные упряжки, "на работе" становятся врагами. Я взял берданку и пошел узнать, что случилось. Федор Николаевич и доктор смотрели в сторону избушки и, судя по жестикуляции, что-то оживленно обсуждали.

—  Посмотри-ка, что там у избушки, — сказал Федор Николаевич, когда я подошел.

— Что-то желтое и, кажется, двигается, — ответил я — нерешительно.

— Кто там может быть, кроме медведя, — заключил доктор.

Подтверждение догадки, которую я не решался высказать, придало мне смелости, и я уже уверенно заявил: — Их там три штуки.

— Давай-ка Миша, пойдем потихоньку, а доктор и Володя с собаками останутся. Учуют собаки зверей, тогда и медведя не добудем, и собак не досчитаемся.

Я посмотрел на упряжки. Все собаки спали, свернувшись в клубочки. Медвежьих следов на возвышенности не было, охотничий запал исчез, усталость свое взяла. Я сбегал к Володе и разъяснил ему суть дела.

— Не взять ли вам Лебедя? — сказал доктор.

— Не стоит собак будоражить. Спустишь его и Вайгача, если медведи будут уходить, — решил Федор Николаевич. — Ну, пошли, Миша.

Я двинулся, на ходу заряжая бердану. Как-то странно вели себя эти медведи. Находясь все время на одном и том же расстоянии друг от друга, они шарахались то в одну, то в другую сторону.

Кажется, я имею шанс убить медведя. Но, по-видимому, оттого, что этот шанс представился так неожиданно, пробирает легкое "мандраже". Словно угадав мое состояние, Федор Николаевич сказал: — Ты стреляй после меня, когда я буду перезаряжать винтовку или когда они побегут. Под лопатку бей.

Спрашивать, где у медведя лопатка, в данной ситуации было неуместно, и я подумал, что было бы хорошо вообще попасть в медведя, а пуля свое дело сделает. Она имела такой размер, что ею можно было заткнуть бутылку.

Мы медленно спускались с горки, так как монотонность слабеющего света скрадывала детали рельефа и неизвестно было, что впереди — пологий склон или обрыв. Когда под ногой почувствовалась ровная поверхность, до избушки оставалось около трехсот метров. Медведи продолжали свои странные мотания. Случайно переведя взгляд в сторону озера, я обмер. Там стоял огромный медведь в той классической позе, в которой его изображают на обертках конфет "Мишка на севере". Шея его была вытянута в сторону моря.

Я открыл рот, чтобы поделиться новостью с Федором Николаевичем, но от волнения издал какое-то сипение, и только по моей протянутой руке он понял, в чем дело. Почему-то ступая осторожно на носках, Федор Николаевич стал отходить от меня в сторону большого медведя. Очевидно, он решил, что я расправлюсь с тремя медвежатами один. Нет, мы будем охотиться вместе! Я догнал начальника и, так же осторожно двигаясь, старался сохранять между ним и собой прежнюю дистанцию.

С минуты на минуту надо было ждать, что медведица заметит нас и, защищая медвежат, нападет. При этой мысли я еще больше сократил расстояние до начальника.

Но что это? Федор Николаевич в самый острый момент охоты закидывает винтовку на спину и улыбается во весь рот! Перевожу взгляд на избушку, до которой осталось пятьдесят шагов. Не видно ни одного медведя. Зато видны три чурбака, оставшиеся от распиленного плавника. Неужели за этими "медведями" мы и охотились? Но ведь остается медведь за озером. Вот он стоит и, как зачарованный, смотрит на море, слегка поводя шеей. Я показываю Федору Николаевичу на медведя, но начальник уже стоит ко мне спиной и подает доктору и Володе сигналы, чтобы они ехали к избушке.

— Иди, взгляни поближе на четвертого медведя, если настоящий — стреляй, — говорит мне Федор Николаевич и направляется к избушке. Я осторожно обхожу озеро, готовый каждую минуту стрелять и... взывать о помощи. Еще десяток робких шагов, и созерцательно настроенная медведица превращается в пастник — деревянную ловушку для песцов. Пастник носит следы медвежьих когтей и почти разрушен.

Что же это за страна охотничьих иллюзий? Убежденный теперь в том, что все медведи превращаются здесь в безобидные предметы, я иду на конец мыса и вглядываюсь в синеву, нависшую над удивительно спокойным морем и засыпающим под под молодым ледком заливом.

А у избушки уже кипит жизнь. Лают и взвизгивают собаки, доносятся голоса людей. Выпряженные собаки заметили меня и несутся ко мне во весь дух. Это, пожалуй, опасней медведей-пастников. Я присаживаюсь на корточки и, узнавая собак, кричу: "Вайгач! Нерпа!.." Теперь и Вайгач узнает меня и, подбежав, лижет в нос.

Пока товарищи приводили в порядок упряжь, убирали нарты и груз на крышу сеней, я затопил печь дровами, приготовленными нашими предшественниками, подмел нары, пол и принес воды. Но прежде чем достать воду, пришлось потрудиться: озеро покрылось тридцатисантиметровым льдом.

Наводя порядок в избушке, я осматривал это пристанище, в котором за четыре-пять лет его существования побывало немало народу. Избушка размером с деревенскую баньку имела одно окно, снаружи закрывавшееся ставнем, — мера предосторожности против грабителей-медведей. По трем стенам — скамьи-нары. У дверей, слева, чугунная печка, справа — место для ведра с водой. Над нарами полка, тоже по всем трем стенам. Полка забита разным хламом, скопившимся здесь за пять лет. Среди этого хлама доктор, торжественно бросивший перед отъездом курить и легкомысленно не взявший табак, нашел восьмушку ярославской махорки. На радостях он свернул козью ножку таких размеров, что через минуту общим решением был выставлен за дверь.

Сходство с банькой избушке придавали и закопченные дымом стены. Очевидно, печь иногда изрядно капризничала и отравляла существование временным обитателям этого приюта уединения. Стены служили и книгой прописки, отзывов, и просто для записи впечатлений. На уровне лежанки записи были особенно плотными. Пурга иногда подолгу держала здесь людей и, очевидно, в такие тягостные дни появлялись пессимистические сентенции: "Жизнь — дерьмо!", "В первый и последний!" Хвастливая запись: "Имя-рек... охотились в этих краях с 3 по 10 октября 1927 г. и, взяв по паре медведей, вернулись на обсерваторию". Это было явное присочинение, так как устная история станции не хранила таких подвигов.

Пока кормили собак, на раскалившейся печке закипел чайник, а в кастрюле похлебка. К сожалению, аромат, который распространяла похлебка, не был моим кулинарным достижением. Закладку произвел начальник, я только следил, чтобы содержимое кастрюли не выплескивалось через край. За ужином обсуждали странные превращения предметов, и решили, что причиной миражей была наша усталость и напряженное ожидание медведей. Но так как мы приехали охотиться не на деревянные чурки, доктор заявил, что он не намерен ожидать милостей от случая, а потому разошлет всем поблизости живущим медведям пригласительные билеты.

— В избушке на лавках три спальных места, а нас четверо, — сказал Николай Михайлович, — поэтому будем по очереди дежурить у печки, поддерживая огонь, а заодно спалим и кусок нерпичьего сала. На этот аппетитный запах к нам сбегутся медведи со всего Карского моря.

Несмотря на утомление, спали плохо. Спальных мешков не было, их заменяли собственные бока, когда становилось холодно, и полушубок, когда становилось жарко. Температура же менялась от 30 до 8 - 10°, и на этих крайних ее точках все просыпались и меняли положение. Неустойчивость температуры объяснялась просто. Дежурный истопник, подбросив побольше дров, тоже впадал в дремоту, а когда дрова сгорали и угли покрывались пеплом, просыпался вместе со всеми от холода.

Собаки ночевали в сенях. Лебедя мы боялись оставить с глазу на глаз с Вайгачом, поэтому он мыкался с нами в избушке. Резкие колебания температуры действовали и на собаку. Когда становилось жарко, Лебедь переходил к порогу, когда же избушка выстывала, он возвращался к печке. С моего места был виден только пушистый, загнутый в баранку хвост, важно проплывавший то в одну, то в другую сторону.

Но наш сон прерывался не только жарой и холодом. В сенях собакам было тесно. Недовольное рычание слышалось почти непрерывно. Время от времени оно переходило в такой взрыв страстей, что и глухой вскочил бы, как встрепанный. Сонный дежурный бросался к двери и приоткрыв ее, призывал псов к порядку. А чтобы они услышали авторитетный голос человека, дежурному приходилось повышать его до предела. До сна ли тут!

Собак держали в сенях, чтобы они не распугали медведей. Побаивались, кроме того, что наиболее предприимчивые улизнут домой. Но, закрыв собак, мы застраховались лишь от возможных побегов. Грызня и лай, раздававшиеся из сеней, сводили на нет успех, на который мы рассчитывали, сжигая сало.

Пес по кличке Храбрый еще в пути почувствовал себя плохо, и Федор Николаевич выпряг его. К ночи Храбрый не пришел, и мы решили, что он вернулся на станцию. На другой день, когда стало светать, я вышел за чем-то на улицу и увидел, что по косе к избушке идет медведь. Немедленно была объявлена тревога. Медведя решили застрелить через небольшое окошечко в сенях. Собак, чтобы не мешали, перегнали в избушку. Впрочем, гнать не пришлось, все они ввалились туда с великой радостью.

Медведь не торопясь шел к избушке, а все наше оружие лежало на крыше сеней. Доктор выскочил, с молниеносной быстротой схватил винтовку и, прыгнув в сени, чертыхаясь закрыл дверь на защелку. При этой блиц-операции он зацепил за гвоздь и разорвал рукав ватника от плеча до кисти. Федор Николаевич тем временем отогнул гвозди и, вынув раму, просипел: — Давай стреляй!

Доктор сунул ствол в окно, приложился и... захохотал. Прямо перед стволом винтовки стоял, опустив хвост, невеселый Храбрый.

Опять всех подвело монотонное освещение — "молоко", как определил Федор Николаевич. Самое удивительное заключалось в том, что зрительный обман испытал не один человек, а все четверо. Вероятно, снова результат коллективного внушения. Но не пришлось удивляться другому, уже прискорбному факту. Пока мы "охотились" на Храброго, собаки съели не только все то, что мы приготовили на завтрак, но и пару оленьих рукавиц Федора Николаевича, и флотский ремень Володи. После этого некоторые разлеглись на наших полушубках.

Хорошо, что запас продуктов лежал на крыше сеней. Прокипятив посуду, мы вновь занялись приготовлением завтрака, скрашивая ожидание взаимным подтруниванием. Каждый вспоминал, как вел себя сосед, и утрированно изображал сцены охоты.

Наконец позавтракали, и Федор Николаевич с доктором пошли побродить. Мы с Володей занимались хозяйственными делами, решив, что если медведю "надо", он сам придет к нам. Напилили и накололи дров, накормили собак. Кормление было длительной процедурой. Пускали в избушку по две-три. Съевших свою долю выбрасывали в сени, а голодных втаскивали к себе, при этом каждый раз свора пыталась ворваться в избушку.

Короткий день уже угасал, когда с севера донеслись выстрелы. Володя уверял, что их было шесть, мне же казалось, что десять. Стреляли на берегу залива, но за крутым выступом берега охотников не было видно. Прошел час; уже совсем стемнело, а товарищи не возвращались. Решили выставить на крыше фонарь, но, пока его заправляли, охотники вернулись.

Мы потребовали подробного рассказа, они — обед. Сошлись на том, что будут есть и рассказывать.

— Так вот, значит, прошли по морскому берегу километров пять - семь. Следов свежих до черта, медведей нет. Потом поднялись на высоту, по которой вчера ехали, и пошли обратно. На горе и следов нет. Стали спускаться на мыс и увидели здоровенного медведя — спешит от моря к бухте. Я говорю доктору: "Что-то не похоже на обман зрения, гляди, как чешет. Давай-ка на всякий случай пробежимся за ним".

Поспешили. Медведь увидел нас, прибавил ходу, да с маху на лед и вылетел. А лед тонкий. Заметил он это, когда метров двести от берега упорол. Бросился плашмя на лед. Ну, ни дать ни взять ковер из медвежьей шкуры, о котором мы мечтаем. Только ковер живой ползет по-пластунски. А лед все равно прогибается, аж вода выступает. Видно, не понравилось это нашему мишке, встал на ноги, да и нырнул уже по-настоящему. Проломил лед. Пытался опять на лед выбраться — не получается. Пришлось работать, как ледоколу. Барахтается и канал пробиваетк берегу, прямо на нас.

Видим, дело у медведя идет медленно, выбивается из сил. Поработает, поработает, да и растянется в ледяном крошеве на спине. Отдыхает. А нам ждать некогда, темно становится. Говорю: давай, доктор, прикончим его, чего ему маяться. Пули по три пустили, он и затих. Но видно, что на плаву держится. Постояли мы и решили, что вмерзнет за ночь в лед, а завтра придем все и сообразим, как его вытащить.

Вторая ночь прошла, как и первая, почти без сна, только сало на этот раз не жгли. Странно вел себя Храбрый. Всю ночь грыз порог сеней, пытаясь выбраться на улицу. Когда утром собаку нашли мертвой, поняли, что, чуя смерть, хотел Храбрый встретить ее один, как это делают все животные.

На рассвете, взяв с собой Лебедя и Вайгача, веревки, топор и несколько досок от пастника, направились все к месту вчерашней охоты. Медведь не вмерз в лед. Он пробил канал во льду до берега и был таков. Доктор и Федор Николаевич разочарованно переглянулись. Но в это время с обрыва, нависшего над нами, раздался лай собак.

— Смотрите, след! — крикнул доктор и быстро пошел, вглядываясь в поверхность снега. Присмотревшись, и я увидел слабый след; на этот раз на твердом снегу виднелись только отпечатки когтей и непрырывная цепочка мелких капель крови. Эти следы шли вверх по довольно крутому склону берега, примыкавшего к обрыву.

Запыхавшись от быстрого подъема и волнения, добрались до собак. Они стояли у входа в удивительное творение снега и ветра — надув в виде пологого снежного конуса — и остервенело лаяли, не решаясь войти внутрь. Шерсть на затылках собак от ярости и страха стояла дыбом. Метели образовали над обрывом снежный карниз. Постепенно нарастая, он под собственной тяжестью загибался вниз, и в конце концов получилось нечто похожее на бумажный фунтик. В него-то и забрался раненый медведь.

Естественная берлога заканчивалась тупиком, но была довольно длинной; заглядывая в нее, мы не видели медведя. Собаки, как их ни натравливали, боялись войти в укрытие, чтобы выманить оттуда зверя. Доктор, в руках у которого была лыжная палка, поднялся на обрыв и, осмотрев снежный карниз, стал сверлить его.

— Смотри, осторожней, отломится карниз и окажешься рядом с медведем, — предостерег его Федор Николаевич. Но доктор уже стоял на коленях и внимательно всматривался в просверленное отверстие. Через минуту он снял с плеча винтовку и, направив ствол вниз, стал чего-то выжидать. Наконец раздался выстрел. Обе собаки, как по команде, бросились в снежное убежище. Тотчас же раздалось их приглушенное урчание по-видимому, обе вцепились в медведя. Доктор в это время что-то усиленно зондировал лыжной палкой.

— Готов! ― закричал он. Убедились в этом и мы, когда собаки, выбежав на несколько секунд, открыли вход, в котором стали видны задние лапы медведя.

— Как это ты его? — спросил доктора Федор Николаевич.

— Дыра-то получилась прямо над его головой. Только медведь головой все время мотал, как маятником. Наверное, его рана беспокоила, не зря мы вчера палили. Последил я, и вижу, что можно подгадать момент, когда голова под отверстием проходит. Ну, видно, и угодил в голову.

— Лопаты надо, ребята, — сказал Федор Николаевич. Как раз понадобилось то, что мы не захватили с собой. Фриц уверял, что лопаты есть в избушке. Но там их не оказалось.

Решили надрубить надув топором, рассчитывая, что он соскользнет с обрыва и откроет медведя. Пустили в дело доски, действуя ими как рычагами. Через некоторое время надув дрогнул, медленно пополз и остановился, придавив медведя. Теперь он оказался прочно замурованным в снегу.

Стало ясно, что топор нам больше не поможет.

— Пошли, — сказал Федор Николаевич. — Нужно было попробовать вытащить его за лапы, да теперь об этом поздно говорить. Будем запрягать и поедем домой. Завтра надо быть здесь с лопатами, иначе пропадет добро. — Иного выхода не было. Забили доски в медвежью могилу в качестве ориентира и пошли к избушке.

К ужину, в такой же темноте, как выезжали, неожиданно для товарищей мы вернулись на станцию. А утром на Канкрин укатили доктор, Фриц и Тимоша.

В память о нашей поездке и охоте у меня долго хранился медвежий клык. У этого старого самца с редкой зеленовато-желтой шкурой оказалось только три клыка. На месте четвертого на челюсти образовался костный нарост. Доктор уверял, что медведь уже имел дело с пулей. Шкура по жребию, который тянули доктор и начальник, досталась доктору.

На мясо медведя как на приваду были большие надежды у всех охотников, но их ожидания не оправдались. Раскопав медведя, наши товариши с большим трудом сняли с него шкуру и отрезали голову, чтобы добыть череп.

Взяв еще и окорок, они отправились на ночлег в избушку. Ночью разыгралась пурга. Продолжалась она четыре дня. В компании с собаками окорок съели.

Пятого ноября, когда пурга стала стихать, решили вырваться на станцию. Встречать Октябрьский праздник в охотничьей избушке никому не хотелось. По пути заехали за мясом. Но пурга намела над освежеванным медведем такой же сугроб, как и тот, который с трудом раскопали в первый день. Решили, что придется и в третий раз приехать к этому медведю. Но третья поездка не состоялась. Начались метели, началась охота на песцов, началась полярная ночь.

Продолжение — Разрез