Разрез

Основная моя работа как гидролога — разрезы через пролив. Она определялась, в полном смысле слова, движением и сочетанием планет, так как разрезы приурочиваются к моментам наиболее высокого и наиболее низкого приливов. Но чтобы знать, когда следует приступать к работе, мне не приходилось прибегать к астрологическим манипуляциям, стоило лишь заглянуть в "Морской астрономический ежегодник".

Гидрологический разрез предпринимается для того, чтобы получить картину распределения температуры воды, солености, скорости и направления течений на разных глубинах по всей ширине пролива. Моментальную фотографию такого распределения получить пока невозможно. Работы на разрезе длятся в зависимости от числа вертикалей и глубин, на которых производятся измерения.

Ширина пролива у станции около четырех километров. Я наметил три вертикали, через километр каждая. B каждой точке наблюдения проводились непрерывно двадцать пять часов. Таким образом, разрез занимал около четырех суток. Для нашего небольшого коллектива разрез был довольно тяжелой нагрузкой. Проводили его как авральную работу.

Участие в ней принимали все, за исключением дежурного радиста и Константина Григорьевича, который в дни разреза покидал магнитный павильон только на ночь. Петрович на пролив не ходил, он кормил отправлявшихся на работу и вернувшихся с работы; каждой смене он вы давал с собой мороженые котлеты или пельмени на завтрак.

Кроме трех геофизиков, работавших во время разрезов в качестве гидрологов, роль "моторов", вращавших лебедку, выполняли Федор Николаевич, доктор и свободный от вахты радист. Остальные помогали при перевозке балка на новую точку.

...Во второй половине ноября пролив покрылся льдом, а к концу месяца лед совсем окреп и можно уже было не опасаться, что ветер вынесет его в море. Пора было приступать к разрезам. С помощью Федора Николаевича был построен балок — домик на полозьях размером 2,5х2,0х1,5 метра. Прочный каркас балка обшили внутри фанерой, а снаружи брезентовыми подвесными койками, не находившими у нас применения. Дверь балка закрывалась плотно, а небольшая железная печка давала тепла более чем достаточно.

Трос с барабана лебедки через блок-счетчик, закрепленный на потолке балка, уходил вертикально в люк, сделанный в полу балка. Этим люком балок ставился над прорубью. Чтобы ветер не проникал через люк, балок со всех сторон заваливали снегом. При таком устройстве работающим в балке приходилось заботиться не о том, как согреться, а о том, как избавиться от излишнего тепла. Тимоша, изготовивший печку, был мастером своего дела. По льду наметили линию разреза, а на ней рабочие точки. Вешки были расставлены через каждые двести метров. В пургу они должны были выводить людей к балку или к станции. Видимость при пурге падает до 10-5 метров, а при таких условиях от вешки можно отправиться в любую сторону, поэтому на вешках были прибиты стрелки, указывающие правильное направление.

Рубить проруби во льду, когда его толщина не превышает 50 сантиметров, — дело несложное.

Но к концу зимы, когда толщина льда достигает 2 метров, работа становится трудоемкой, тяжелой и требует смекалки. Пресный лед прозрачен, а при морозной погоде сух и хорошо колется. Морской лед, в состав которого входят растворы солей, составляющих в морской воде около трех процентов, — мутный, а сухость и колкость сохраняет только в поверхностном слое. Чем ближе к воде, тем он становится более влажным и вязким. Удар пешней по такому льду сопровождается чавкающим звуком.

На подготовку проруби в толстом льду мы, работая вдвоем, тратили три-четыре часа. К сожалению, пользоваться старой прорубью при следующем разрезе нам не удавалось. Как ни укрывали прорубь, через месяц она так зарастала, что сквозь нее не проходил даже батометр. Когда мы строили балок, никому и в голову не приходило, что перевозить его будет под силу только трактору, которых в то время и в помине не было на полярных станциях. Недостаток конструкции балка заключался в том, что полозья были сделаны из плах, поставленных на ребро. Когда в балок впрягли двенадцать собак и Фриц скомандовал: "Пр-р-р!", балок даже не шелохнулся — узкие полозья под его тяжестью глубоко врезались в снег. Пришлось обложить гужевой повинностью всех, кто мог оставить свои дела. Обливаясь потом и переругиваясь, с трудом протащили балок два километра и установили его на середине пролива. Позднее, когда разыскали на чердаке широкие охотничьи лыжи и приладили их к нашим "снегорезам", собаки легко перетаскивали балок.

Приближался день работы на проливе, и для меня настало время тревог и волнений. Надо было подготовить приборы, вымыть и просушить сотни бутылочек для проб воды, подвезти дрова для отопления балка, договориться с Петровичем о заготовке впрок пельменей и котлет. Но больше всего волновало, какой будет погода, не придется ли из-за нее отложить работу. А это означало бы, что разрез пропал. Данные по одной вертикали нельзя распространять на всю ширину пролива.

...Первая смена всегда моя. "Вертельщиком" лебедки идет Федор Николаевич. Примера начальника достаточно, чтобы и другие шли на разрез если не с песнями, то и без особых разговоров. Федор Николаевич устраивается в балке основательно. Растапливает печь, снимает полушубок и делает удобное мягкое кресло. Я укрепляю на тросе батометр, фиксирую показание счетчика, и прибор отправляется ко дну. Глубина большая. Измеряем температуру и берем пробы воды через двадцать метров, а ближе к поверхности — через десять. На поверхности температура воды -1,8, у дна она положительная.

Батометр сменяет вертушка. Наблюдения с вертушкой дают возможность делать небольшие паузы для выдержки приборов на каждой глубине. В эти перерывы варим пельмени или жарим котлеты, перекусываем. Рассказываем друг другу были и небылицы, выходим размяться, колем дрова и даже поем.

Время проходит незаметно. Через шесть часов приходит смена, мы идем на двенадцатичасовой отдых. И так в течение четырех дней. В шкиперской растет штабель ящиков с бутылочками, наполненными морской водой. Обработки хватит до следующего разреза. Ежемесячно мы делаем по одному разрезу.

Казалось бы, в такой будничной и прозаической работе не может быть ни романтики, ни, тем более, героизма. Но прошел год и на этом же месте произошла трагедия, глубоко потрясшая зимовщиков станции и взволновавшая всех наших соседей-полярников. Люди, которые за несколько часов до этого занимались обычными, повседневными делами, проявили чувство высокой ответственности при выполнении служебного долга, выдержку, самопожертвование и подлинный героизм.

События в тот февральский день развертывались так. Аэролог Матвей Лебедев вместе с начальником полярной станции А. И. Лескиненом так же, как и мы, работал в балке на разрезе. Неожиданно сорвался штормовой ветер, густая метель поглотила все кругом. Балок стоял на середине пролива. Против ветра расстояние до станции в такую метель непреодолимое.

Лескинен и Матвей смирились с мыслью, что им придется долго просидеть в балке, пережидая метель. Балок был крепкий, продукты и топливо в — достатке, сказывалась немного лишь усталость. Но товарищи решили, что пока не будут прерывать работы. Когда их вахта подходила к концу, в балок неожиданно ввалились очередные сменщики. От станции ребята шли по ветру и хотя легко могли заблудиться, им повезло — они сразу они сразу вышли на балок.

Теперь Лескинену и Матвею приходилось идти на станцию. Оставаться в балке было нельзя, для четверых там не было места. Положение отправлявшихся на станцию было незавидным. Дул северо-западный ветер со скоростью 35 метров в секунду, а мороз достигал -25°.

Лескинен ругнул пришедших: "Сами подвергли себя опасности, а теперь поставили в затруднительное положение и нас с Матвеем. Если прервать работу и просто сидеть, выжидая улучшения погоды, на станции подумают, что мы заблудились, начнут искать и сами могут пострадать. Неладно, ребята, получилось".

Закутались уходящие как могли плотнее, попрощались и растаяли в метели. Лескинен был опытным полярником, и зимовка на Матшаре была для него уже второй; а опыт подсказывал ему, что что будет чудом, если, идя против ветра, они сразу выйдут на обсерваторию. Шли, взявшись за руки, низко наклонив головы, чтобы защитить лицо от обжигающе холодного ветра. Часто падали, а поднимаясь, невольно старались стать хотя бы под небольшим углом к ветру, перехватывающему дыхание.

Прошло около часа. Никаких признаков берега не появлялось. Лескинен понял, что заблудились. Несколько раз менял направление, считал шаги. Куда же девались торосы, которые они видели на проливе, ежедневно оглядывая с крыльца такие знакомые окрестности? Казалось, что снежная пустыня бесконечна и вокруг и вокруг ничего нет, кроме плотной стены острых, бешено несущихся игл метели.

Наконец случилось то, что положило начало трагедии. Матвей упал и не встал. Наклонившись к товарищу, лежащему на снегу, Лескинен услышал:

— Больше не могу, болит сердце. Идите один.

Лескинен решил взвалить Матвея на плечи. Матвей был крупным парнем, а Лескинен и сам уже выдохся. Едва он пытался встать с тяжелой ношей, как ветер валил его с ног. Наконец Лескинену удалось подняться и он побрел, таща на спине Матвея. Но недолго продолжался этот путь. Матвей почувствовал себя еще хуже. Пришлось опустить его на снег.

— Идите один, вернетесь за мной с нартами, — просил Матвей.

Но Лескинен прекрасно понимал, что если даже ему удастся добраться до станции, найти Матвея, пока бушует пурга, будет почти невозможно. В то же время оставаться в бездействии возле ослабевшего и больного товарища было бессмысленно. Ничего, кроме гибели, это не сулило ни тому, ни другому. Выход был один — искать станцию дальше.

Решили, что Матвей будет оставаться на месте, стараясь движениями сохранить тепло, а Лескинен пойдет, считая шаги и запоминая повороты, которые он будет делать.

Лескинен еще раз прикинул по направлению ветра, где должна находиться станция, и, похлопав Матвея по плечу, махнул рукой в направлении, которое выбрал. С тяжелым сердцем оставлял он товарища.

Через пять часов после выхода из балка Лескинен с помороженным лицом и руками пришел на станцию. За это время спасательная группа дважды пыталась пробитьcя к балку, но каждый раз отступала перед яростью бушующей метели. Обессилевший и обмороженный, Лескинен не хотел даже раздеваться, доказывая, что ему нужно немедленно идти на помощь Матвею. Но помощь прежде всего необходима была ему самому. В сенях ему долго оттирали обмороженные места, дома обильно смазали их вазелином, напоили чаем со спиртом.

Шесть человек, связавшись веревкой, вновь пошли на пролив. В дополнение к яркой электролампе, горевшей на мачте, повар, подвергаясь опасности заблудиться, выходил на улицу и бил кувалдой по водородному баллону, подвешенному за горловину. Свет лампы можно было различить лишь с крыльца дома, да и то моментами, а звуки, которые повар извлекал из баллона, он сам едва слышал, такова была сила ветра. Доктор безотлучно сидел около начальника, впавшего в бессознательное состояние.

Судьба семи человек, находившихся под открытым небом, зависела от исхода единоборства с пургой. Часа через два спасательный отряд вернулся на станцию. Лица у всех были поморожены, силы на исходе. Матвея не нашли. Следующий выход смогли сделать лишь через три часа. Разбились на две группы по три человека. К этому времени пурга стала стихать. Временами ветер падал, и на минуту открывался даже противоположный берег пролива. Но еще сильно мело. Тем не менее в один из моментов, когда ветер ослабел, все увидели темный бугор на льду. От него по ветру тянулся длинный и узкий сугроб. Это был Матвей. Погиб ли он там, где они расстались с Лескиненом, или пытался добраться до станции, только застала его смерть в трехстах метрах от теплого крова. На склоне горы Ближней появилась третья могила.

Продолжение — На охотничьей тропе