На охотничьей тропе

— Как поохотились?

Этот вопрос некоторые из зимовщиков нашей смены задавали "старикам" еще в день первой встречи на борту "Таймыра".

— Не было охоты, — отвечали они. А кто-то сказал: — A вот вы, пожалуй, поохотитесь, — и пояснил: — пеструшки в это лето много, и песец рано появился.

Тогда этот разговор мне был непонятен, но вскоре и я просветился в промысловых делах.

Пеструшек — полярных мышей, действительно, было много. Даже на станции, где их нещадно истребляли собаки, постоянно можно было видеть пушистые шарики, мелькавшие между камней или у штабелей дров, где были их гнезда.

Как-то утром я увидел и песцов. Ha противоположном берегу Ночуева ручья суетились какие-то грязновато-бурого цвета зверьки. Я принял их за собак. Собаки часто убегали "в тундру", как мы называли гористые окрестности станции. Там они охотились на мышей и песцов, пропадая иногда неделями. Но для собак эти зверьки были маловаты, да и вели они себя как-то странно: быстро рыскали из стороны в сторону. Вышедший на крыльцо старшина строительной артели дядя Григорий сказал, что это песцы. И добавил не без зависти:

— Сей год половите.

Вторично услышал я предсказание хорошей охоты. И представилось, как я с купленным в Архангельске винчестером подкрадываюсь к песцу. Меткий выстрел... и животное распласталось на снегу.

Но оказалось, что песцов вовсе не стреляют, а ловят капканами и пастниками,или пастями, как говорят охотники. Капканы устанавливают вокруг привады — куска нерпичьего мяса или, лучше, целой нерпы. Чтобы песцы не съели приваду слишком быстро, ее заваливают камнями. Песец почует мясо и, пока будет добираться к нему, попадет в один из капканов. Требуется большое искусство, чтобы правильно расставить капканы и, что самое главное, — хорошо заправить их, замаскировать под тонкой корочкой снега.

Продолжение. Начало. Предыдущая глава.

Но прежде чем постигнуть это искусство, надо было добыть приваду. Гремели басы бердан, но тяжелые пули плюхались в воду или зарывались в плывущие льдины. А стрелки, окутанные вонючим пороховым дымом, еще с минуту приходили в себя от чудовищной отдачи. Каждый раз охотники были убеждены, что пуля разнесла нерпе голову и животное затонуло. Мы тогда еще не знали, что осенью нерпы тонут не сразу. А когда мазали при свидетелях, валили вину на допотопное оружие — однозарядные гладкоствольные ружья. Коробка с патронами стояла в сенях, и каждый, направляясь к проливу, запускал в нее руку. В карманах наших наших полушубков всегда лежали эти липкие патроны, покрытые тонким слоем парафина. И если огромная пуля берданы попадала в цель, нерпа оказывалась обезглавленной.

Одно из устных преданий о славных деяниях матшарцев повествует о разрушительной мощи берданы. Дело было осенью, когда песцы носили бурый наряд и не вызывали у зимовщиков желания заполучить его на горжетку супруге. Однажды механик М. К. Мехренгин вышел прогуляться. На всякий случай за его спиной висела бердана. Под таким случаем подразумевалась встреча с медведем. Но произошла другая встреча. На механика неожиданно напал песец. На такого зверя бердана не нужна, и Мехренгин присел, делая вид, что поднимает камень; он рассчитывал, что этот международный жест испугает песца. Не тут-то было! Песец остервенел еще больше. Тогда механик запустил в него камнем. Не попал. Теперь разъярился и Мехренгин.

— Ах, ты так! — Он снял бердану, но не успел изготовиться, как песец ухватился за ствол зубами.

— Ну, получай, — сказал Мехренгин и спустил курок. От сильной отдачи стрелок свалился, а ружье вылетело из рук.

Песца как не бывало. Вокруг валялись окровавленные клочья. Уцелел только хвост, который механик и принес на станцию как охотничий трофей.

Вначале я относился к этому рассказу скептически. Меня поразила смелость или, скорее, наглость песца. Зимой пришлось убедиться, что песцы способны на удивительные проделки.

Сезон охоты приближался, а привады у меня не было. Даже доктор, проводивший целые дни в лодке на проливе, убил всего двух нерп. Подошло время развозить приваду. Это делается до начала промысла. На выбранных для установки капканов местах укладывается нерпичье мясо и так заваливается камнями, что его можно только понюхать. Песец должен привыкнуть к месту, где потом расстанется со шкуркой.

Капканы распределили подушно, но потом охотники объединились в две артели. Я решил охотиться единолично. Мне выделили в качестве охотничьего угодья гору Ближнюю. Это название соответствовало действительности, так как станция стояла на ee пологом склоне. Я поставил два гнезда капканов, по три в каждом гнезде, кроме того, у меня была деревянная ловушка-пастник. Обход капканов и пастника занимал всего час. Ближайшее гнездо капканов находилось в трехстах метрах от станции.

Не добыв приваду сам, я получил ее в подарок. Артель, которую у нас называли "большой", пожертвовала мне кусок нерпы. Начальник разрешил брать солонину из запаса корма для собак.

Заправские охотники считали полезным проволочить по снегу освежеванную тушу нерпы, дабы привлечь песцов к капканам.

Пробегая, песец учует запас сала и пойдет по нужному адресу. Пришлось испытать новый способ ловли —  на запах. Ничего не поделаешь, солониной песцы пренебрегали. Можно ли было игнорировать столь верный способ приманки песцов?! Снег был очень твердым. Небольшой кусок, прыгая по снегу и задевая за заструги, истирался и становился все меньше и меньше. Но нельзя было бросать на полпути полезное дело. Остатки куска я разделил на два гнезда капканов. Чтобы первый же песец не скушал мою приманку, пришлось так завалить ее камнями, что разве самый чуткий и голодный песец мог бы заинтересоваться моими каменными пирамидами.

К установке капканов я был подготовлен только теоретически. На практике все оказалось сложнее. Первая заправка капканов заняла весь короткий ноябрьский день.

"Большая артель" привозила песцов ежедневно. В машинном отделении, где их обрабатывали, сушилось уже много шкурок. Окончательно шкурки досушивались и проветривались на чердаке. Пора бы разжиться песцом и мне, ведь после установки капканов прошло уже несколько дней. Однажды утром отправился за добычей и я. Мое появление на крыльце с винчестером за спиной, ножом за поясом и лыжной палкой в руках щенок Пуночка встретила восторженным выплясыванием вокруг меня, попыткой лизнуть в лицо и полной готовностью следовать за мной хоть на край света.

В сезон охоты собаки томились взаперти в собачнике. Только Лебедь, Тетка и щенок Пуночка пользовались полной свободой.

Тетка получила возможность отдохнуть от семейных забот и всласть выспаться.

Пуночку можно было видеть во всех уголках станции. Она сопровождала радистов и механика от дома к радиорубке, ходила со мной на пролив. Когда не с кем было поиграть, развлекалась ловлей собственного хвоста или лаяла на крутящиеся на крыше полушария анеморумбографа.

Сегодня компания Пуночки меня не устраивала. Всячески пытаясь прогнать ее, я грозно кричал, размахивал руками, приседал, делая вид, что намерен запустить в нее камнем. Ничего не помогало. Пришлось замахнуться в щенка лыжной палкой. Пуночка в недоумении остановилась и стояла, наблюдая за мной, пока я не скрылся за ближайшим бугром.

Первое гнездо капканов оказалось пустым, хотя снег вокруг был буквально истоптан песцами. На кусках снега, поставленных между входами к приманке, песцы оставили знаки пренебрежения к охотнику, пытающемуся за понюшку нерпичьего мяса получить пушистую шкурку.

Перезаправив капканы, я через гору направился ко второму гнезду. Вот и камни, под которыми скрыт жалкий кусок нерпы. Но где же капканы? На их месте видны только пустые ямки. Исчез и камень, к которому были привязаны капканы. На снегу вдоль следа волочившихся капканов и камня алели капли крови.

С волнением бросился я по этому следу, каждую минуту ожидая увидеть песца, а может быть и двух, так как для одного зверька груз был слишком велик. След тянулся к станции. Она уже показалась, а песцов все не было. Так я дошел до радиомачты, стоявшей на окраине поселка, только тут в голову мне пришла страшная догадка. Она подтвердилась, когда, открыв дверь в дом, я увидел на коврике вместо Лебедя Пуночку с перевязанной лапой.

Вероятно, как только я скрылся за бугром, Пуночка отправилась за мной, а по дороге нашла один из "сальных путей". Он прямехонько привел ее к капканам. День был морозный, и конец лапы, попавшей в капкан, быстро отмерз и потерял чувствительность. Поэтому щенок сравнительно безболезненно вытащил капканы из снега и вместе с камнем притащил на станцию.

Кончик лапы доктор ампутировал. Пуночка стала инвалидом. Все мы очень любили ее, и на мою долю досталось немало упреков, тонких шпилек и прямых нелестных замечаний. Оправдываться было нечем. "Трофей" записали в мой актив, и каждый раз, когда я жаловался, что улова по-прежнему нет, все кричали: — А Пуночка!

Но настал день, когда из очередного обхода капканов вернулся с добычей и неудачливый охотник. Как и все наши охотники, на этот раз я отправился на промысел сразу после завтрака. Было темновато. Почти вплотную подойдя к ближайшему гнезду, я заметил сидевшего близ капканов песца. Я остановился как вкопанный, сообразив, что пришел не вовремя, помешал ему попасть в капкан. Что стоило прийти десятью минутами позднее! Уж кому не везет, так не везет! В то же время я подумал, что многочисленные следы вокруг капканов принадлежат ведь не духам песцов, а живым зверькам. И тем не менее ни один из них до сих пор не попал в капкан. Вероятно, не попал бы и этот, но кто его знает... Все эти мысли мелькали в моем мозгу, пока я судорожными движениями снимал из-за спины винчестер.

Песец сделал грациозный прыжок и вновь сел, показывая этим, что он еще не в капкане. Сейчас я его пристрелю. Но прежде предстояло вогнать в ствол патрон, что делается у винчестеров с великим клацанием, так как скобу затвора надо отводить почти под прямым углом. Не сводя глаз с песца, я медленно проделал эту операцию. Песец ждал, нетерпеливо перебирая передними лапками. Я вскинул ружье и выстрелил.

Эх, до чего же красив этот зверек на бегу!

С унылом видом подошел я к капканам. Они были заметены снегом. Придется переставить гнездо на новое место, где меньше снега. Я стал нащупывать ножом капкан. Что это? Из-под снега торчал клок грязного меха. Я нашел цепочку, которой были связаны капканы, и потянул за нее. Не без труда удалось извлечь из уплотненного ветром снега какой-то бесформенный ком.

Это был замерзший песец. Он попал сразу в два капкана. Освобождая песца из их клещей, я и радовался, и в то же время червь сомнения точил мое сердце. Не подсунули ли этого паршивого песца мои приятели, приятели, чтобы разыграть меня? Охотники из "Большой артели" могут позволить себе такую шутку. Переставив капканы на новое место, я решил, не осматривая остальные ловушки, вернуться домой.

Очень хотелось связать песцу лапы и закинуть его за спину, как это делали наши удачливые охотники, и важно явиться на станцию. Но опасаясь, что меня поднимут на смех, решил скрыть улов и выждать, как поведут себя наши, когда соберутся за обедом. Я спустился в долину ручья и незаметно вышел к бане, где и спрятал песца на чердаке, среди веников. Дома, кроме повара, никого не было. Мой приход остался незамеченным.

К обеду собрались не все. Не вернулись те, кто уехал к морю или ушел на южную сторону пролива. На вопрос Володи, дежурившего сегодня на радиостанции: "Как поохотился?" ответил: "Как всегда", — и не заметил особого внимания к этой теме. Посмотрим, что будет за ужином. Но и за ужином я не привлек внимания. Теперь стало ясно: я поймал песца, вероятно, самого паршивого во всей тундре.

После ужина охотники собирались "в машине", как мы называли машинное отделение и мастерскую. Это были владения механика Тимоши. Теперь по вечерам он делил их с охотниками, обдиравшими песцов и выправлявшими на пялах шкурки.

К этой шумной компании живодеров присоединился и я со своим первым песцом. В "Большой артели" к этому времени было около полусотни песцов, и ее охотники чувствовали себя неловко перед неопытными товарищами, не умевшими толком поставить капкан. Поэтому мое появление с добычей вызвало такой взрыв энтузиазма поздравлений, точно я поймал не песца, а медведя.

В результате осмотра песца отнесли к категории "не из плохих". Так как прежде чем снимать шкуру, песца надо было оттаять, я, подбадриваемый советами, похвалами и пожеланиями поскорее "переломить сотню", принялся за изготовление пял.

На следующий вечер пришел снимать шкурку. Много раз приходилось наблюдать, как ловко проделывают это мои товарищи. Все казалось так просто. Но когда с остро отточенным ножом я приступил к песцу, стало очевидным, что одни лишь теоретические знания могут свести на нет первый охотничий успех. Я снимал шкурку весь вечер, и, если бы мне не помогли, дела хватило бы еще на вечер.

Шкурка подсохла на пялах, была вывернута мехом наружу и вычищена горячими отрубями, чтобы удалить сало. Отряхнув ее профессиональным движением меховщика, я убедился, что она действительно не последнего разбора. С наступлением дня песцовые шкурки будут вывешиваться на солнце, которое их еще больше отбелит и вместе с ветром просушит.

Сотню не пришлось "переломить", но еще двух песцов я добыл. Последнего из них застал живым. Когда, подойдя к капканам, я увидел этого хорошенького белого зверька, испуганно смотревшего на меня черными глазками, сердце мое не преисполнилось к нему жалостью. Без всяких угрызений совести я прыгнул на песца и стал его топтать. Больше того, я радовался, как дикарь, выплясывая на этом бедном создании, размером немногим больше сибирского кота. Увы! Такова "технология" промысла. Ударить песца палкой нельзя — на шкурке появится кровоподтек, который снизит ее качество. Песца надо задушить. Задушить, не хватая мелодраматически руками за горло, а встав ногами на грудную клетку.

Когда я решил, что песец мертв, я вытащил его из капкана и, отбросив в сторону, принялся заправлять капканы. Я жаждал новой жертвы.

Суетясь вокруг капканов, я случайно бросил взгляд на песца... Он сидел и глядел на меня! Конечно, это не мог быть другой песец. Это ожила моя добыча. В любую минуту песец, окончательно придя в себя, может дать тягу! От этой мысли прошиб холодный пот. Схватив лыжную палку, я, не вставая с колен, так замахнулся на песца, что свалился на бок, так как палка просвистела над его головой.

Путаясь в разрыхленном снегу и капканах, я подполз к песцу, придавил его палкой и вновь забрался на его спину. Песец молчал, но глядел во все глаза. Наконец я сообразил, что причина его мучений его мучений рыхлый снег, в который я его просто вдавливаю. Надо перетащить песца на твердую поверхность.

Но вдруг во мне проснулась жалость к этому маленькому замученному зверьку. Страшно захотелось вернуть его к жизни, отпустить на все четыре стороны и послать ко всем чертям все эти капканы и охоту. Но песец уже не пытался встать, хотя и был еще жив. Не думая теперь о качестве шкурки, я прекратил его мучения.

Больше я не ходил к к ловушкам. Но все же еще дважды пришлось иметь дело с песцами при довольно необычных обстоятельствах.

Придя домой, я рассказал товарищам об удивительной живучести песца. Оказалось, что наши охотники много раз сталкивались с подобными случаями. Тимоша однажды на пути через пролив к станции трижды топтал одного песца, а когда после ужина пошел снимать шкурку, не нашел его на месте. Песец сидел в углу за ведром с тавотом и шипел на Тимошу.

Шел февраль. У "Большой артели" на чердаке висело около двухсот песцовых шкурок. Год оказался действительно невиданно урожайным. Это объяснялось тем, что для песцов он был годом жесточайшей голодовки, гнавшей их в незамаскированные капканы. Бывали случай, когда в каждом из трех капканов гнезда сидело, вернее, лежало по песцу. Песцы съедали своих погибших собратьев, и часто охотники находили только половину тушки, а иногда лишь лапку. Это значило, что бедняга спас свою шкурку, открутив замерзшую лапку. Но печальный опыт не шел им на пользу, попадались и трехногие песцы.

Самым удивительным был случай, когда, подъехав к капканам, охотник увидел в одном из них песца, в зубах которого бился второй песец. Песец, попавший в капкан, по-видимому, в целях самозащиты, схватил сзади за шею подбежавшего к нему песца, да так крепко, что не мог разжать челюсти. Когда песцов привезли на станцию и разжали челюсти, увидели, что у второго песца шея была прокушена насквозь.

Мы были уверены, что от голода песцы заболевают бешенством и что встреча с таким песцом опасна. Рискованно и снимать с него шкурку, если на руках есть ссадины, — в них может попасть слюна или кровь больного животного.

Когда-то меня удивил рассказ о встрече Мехренгина с песцом. Но и нам пришлось встретиться с песцами, которые вели себя очень странно. Однажды Константин Григорьевич и Вильгельм члены "Малой артели" в тихую лунную ночь отправились осматривать капканы. Константин Григорьевич нес фонарь, чтобы было побольше света, когда они будут заправлять капканы. И вдруг на них напал песец. Вначале охотники кричали песцу: — Кыш! Кыш, проклятый! — отмахиваясь от наглеца ножом и фонарем. Но это не испугало песца. Тогда храбрецы отступили, оставив фонарь победителю.

Славу неудачливого охотника окончательно упрочили за мной две удивительные встречи с песцами. Как-то после ужина, когда я сидел в комнате перед открытым дневником, ломая голову, что бы в него записать (дни были бедны событиями), я почувствовал на себе взгляд кого-то, стоящего за окном, покрытым морозной росписью.

Из кают-компании доносился стук костяшек домино. Там яростно "забивали" восемь человек. Дежурный радист находился в радиорубке, повар и дядя Паша мыли посуду на камбузе. Я, двенадцатый зимовщик обсерватории, сидел и с дрожью думал, не заглядывает ли ко мне  доктор, погибший в год основания обсерватории. Его одинокая могила находилась вблизи от дома. Вчера у нас был вечер "страшных" рассказов. Может быть, галалюцинация на этой почве?

Я выключил свет и приготовился к худшему. На улице светила полная луна, и не хватало только привидения. Но вот появилось и оно. Мелькнуло и исчезло. Через несколько секунд появилось опять и вновь исчезло. Послышался какой-то скребущий звук.

Да не собака ли это? Я сунул ноги в валенки и, скрывая от посторонних взглядов коротышку-винчестер, оделся вышел на крыльцо. Двери на улицу были открыты, и я очень тихо подошел к углу дома и заглянул за него.

По узкому проходу, образовавшемуся от завихрения воздуха между домом и отвесной стеной сугроба, бегал песец. Собственно, не бегал, а сновал, как маятник, между моим окном и соседним окном начальника, в котором тоже еще горел свет. Подбежав к одному окну, он вставал на задние лапки и заглядывал в него, затем бежал к другому и проделывал то же самое.

Положив винчестер на стоявшую под водостоком бочку, я стал ловить песца на мушку. Грянул выстрел. Песец помчался вдоль дома. Через минуту девять человек, вооруженных берданками, были на улице и, быстро сориентировавшись в обстановке, палили, стоя с обеих сторон прохода, по песцу, метавшемуся от одного конца дома к другому.

Шансы быть убитыми сравнялись у всех, но, к счастью, песец сообразил прыгнуть на гребень сугроба и помчался под гору на пролив. Огонь был перенесен в безопасном для людей направлении. Поругавшись всласть, мы вернулись в столовую и решили успокоить сердце внеочередным чаем. Пришлось несколько раз рассказывать, как началась охота. Понемногу стали расходиться по комнатам.

Я присел к столу, чтобы записать достойное внимания событие. Не успел я, исчерпав тему, поставить точку, как в коридоре снова поднялся шум, захлопали двери комнат. Бросив перо, выскочил в коридор и я. Там, окруженный товарищами, стоял Анатолий, держа за задние лапы песца и показывая всем свой трофей.

Вот как он его... добыл.

Анатолий сидел в радиорубке и "работал", как говорят радисты, с Землей Франца-Иосифа. Вдруг он услышал лай, раздававшийся на крыше дома. Попросив перерыв у Эрнеста Кренкеля, с которым он вел переговоры, Анатолий вышел на улицу и увидел... и увидел... песца, лаявшего в трубу.

Не успел он сообразить, что следует предпринять, как песец сбежал с крыши и принялся на него лаять. Не придумав ничего лучшего, радист распахнул полы полушубка и стал отмахиваться ими от песца. Лая, вернее, тявкая, песец отступал, а Анатолий наступал. Так они поравнялись с пустовавшим сараем, дверь в который оказалась открытой.

Мысль, мелькнувшая у Анатолия, очевидно, "осенила" и песца, так как он неожиданно нырнул в темноту сарая. Последовав за ним, радист захлопнул дверь и включил свет. Нет нужды еще раз описывать процесс превращения живого песца в охотничий трофей. Забрав песца, так неожиданно пополнившего и без того несметные богатства "Большой артели", Анатолий вернулся в радиорубку, закончил работу и, рассказав Кренкелю о причине перерыва, пошел домой.

Конечно, это был тот самый "мой" песец, вероятно взбесившийся от голода или вообще эксцентричный по характеру. Так или иначе, он давал мне прекрасный шанс увеличить жалкий охотничий счет. Успокоившись, насколько это было возможно при данных обстоятельствах, и дописав конец истории, я не удержался, чтобы не сделать краткое, но выразительное резюме: "Раззява!" Оно, впрочем, могло относиться и к песцу.

Через некоторое время появилась возможность начать одну из записей в дневнике этим же словом. Кажется, это было в марте, когда официальный сезон песцовой охоты уже закончился. На этот раз трагикомедия разыгралась среди бела дня.

Я дежурил по камбузу. Эти дежурства были введены в связи с болезнью дяди Паши и заключались в заготовке кусков снега для пополнения бочки с водой. Снег брали у самого дома, из отвесного обрыва сугроба. Я старательно пилил снег, как вдруг кто-то ударил меня по голове, отчего шапка налезла на нос. В то же время что-то свалилось прямо под ноги. Поправив шапку, я увидел у ног песца. Вероятно, он прыгнул с крыши дома на сугроб, но промахнулся и упал прямо мне на го лову.

Что сделал бы всякий на моем месте? Наступил бы первым делом на песца. Я же стал озираться в поисках предмета, которым можно было бы ударить песца. В моих руках была пила, но, по-видимому, она не показалась мне достойным орудием. Песец воспользовался заминкой и задал стрекача по снежному коридору, опоясывавшему дом. Я с воплями бросился за ним, теша себя надеждой догнать то, что, можно сказать, само шло в руки.

В этот момент на крыльце дома появился Петрович с помелом в руках. Он собирался подмести под печи перед посадкой хлеба. Замахнувшись помелом, чтобы выбить его о снег, повар обрушил удар... на песца, которого я выгнал на него, как гончая собака. Так повар, который за год ни разу не выходил за пределы станции, добыл песца почти у себя на кухне. Мне же пришлось "поплакать внутрь", удивляясь вместе со всеми такому благоприятному для Петровича стечению обстоятельств.

Продолжение — Длинные месяцы