Об испытаниях ядерных зарядов в 1971 - 1987 годах

… С 1964 по 1988 год мне довелось участвовать в пятидесяти восьми натурных подземных испытаниях, при этом в тридцати трех из них я был председателем Государственной комиссии руководителем испытаний. В этих пятидесяти восьми испытаниях нашим институтом (ВНИИТФ) было взорвано сто четыре ядерных заряда, из них шестьдесят восемь — когда я был председателем Государственной комиссии. Таков общий итог моего участия в подземных ядерных испытаниях.

…

С вступлением в должность заместителя главного конструктора ВНИИТФ я получил право участвовать в испытаниях в качестве председателя Государственной комиссии — руководителя испытаний. На Семипалатинском полигоне на эту должность я был назначен сразу, а на Новоземельском — в первых трех испытаниях в штольнях участвовал в качестве заместителя руководителя испытаний В.И. Карякина и начальника экспедиции от института, затем пять раз — уже в ранге председателя Государственной комиссии — руководителя испытаний.

…

На Семипалатинском полигоне заместителями председателя Государственной комиссии по физическим измерениям были физики-экспериментаторы нашего института, со многими из которых довелось поработать и мне. Но наибольшее число раз, и я бы даже сказал почти постоянно, и, пожалуй, дольше по времени, чем я, на ядерных полигонах бывал доктор технических наук Николай Павлович Волошин. Он был моим постоянным спутником и на Новоземельском полигоне, но не в качестве заместителя председателя, а члена государственной комиссии и ответственного за физические измерения нашего института.

Парфёнов Евгений Иванович (1927 — 2011) — советский инженер-конструктор, специалист в области испытаний ядерного оружия, полковник. Лауреат Государственной премии СССР (1979). Награжден орденами Мужества (2001), Ленина (1984), Октябрьской Революции (1971), Отечественной войны II степени (1985), Трудового Красного Знамени (1962), медалями РФ и СССР. Родился в 1927 году в деревне Стройково Тверской области. С 1944 года в Советской Армии, участник Великой Отечественной войны. После окончания ВВА имени А. Ф. Можайского в 1958г. направлен в НИИ-1011 (ныне РФЯЦ — ВНИИТФ им. акад. Е.И. Забабахина, г. Снежинск). Работу начал старшим инженером. Возглавлял военно-сборочную бригаду института (1960—1971). Участник летно-конструкторских испытаний ядерных боеприпасов, воздушных натурных ядерных испытаний, руководил подготовкой изделий на предприятии и доставкой их на полигоны. Заместитель главного конструктора начальник научно-испытательного отделения (1971). Вышел в отставку в 1988. Основные направления деятельности: совершенствование технологии проведения подземных ядерных испытаний в штольнях и в скважинах, развитие методов физических измерений, обеспечение безопасности при проведении подземных ядерных взрывов. Участник 58 натурных испытаний ядерного оружия. Большой вклад внес в развитие стрельбовых испытаний некоторых образцов ядерного оружия, в реализацию программы мирных ядерных взрывов. Начальник экспедиции института при проведении эксперимента по использованию ядерного заряда при тушении газового фонтана на Памуке в Узбекистане (1968). Здесь представлен отрывок из его книги "Жизнь без паспорта".

Если Семипалатинский ядерный полигон по освоенным технологиям подготовки и проведения испытаний уже практически не преподносил сюрпризов, то каждое испытание на Новоземельском полигоне их не исключало как в житейском плане, так и при подготовке и проведении испытаний. Поэтому и принятие решения о проведении испытания было более проблематичным. Никогда не забывалось то обстоятельство, что Новоземельский полигон расположен вблизи государственной границы нашей страны. Всегда учитывалась капризная, крайне неустойчивая метеорологическая обстановка. Решение о проведении испытания на Семипалатинском полигоне принималось практически уже на заключительном совещании накануне дня испытания. В день испытания только подтверждалось это решение или отменялось в случае резко изменившейся метеорологической обстановки (чего я не припомню). Ночь, предшествующую испытаниям, я, как правило, спал спокойно, а вот на Новоземельском полигоне такие ночи проходили без сна. Я брал у корабельного синоптика или у синоптиков полигона карты прогнозов, анализировал метеообстановку и вырабатывал критерии или условия, исходя из которых следовало принимать решение на заключительном заслушивании доклада начальника метеослужбы полигона в день проведения испытания. Когда я слышу упреки за ошибочность принятых решений или иные действия при проведении испытаний, то хочется отослать их к знаменитому изречению летчика-испытателя Марка Галлая: "Мы все на зависть умны и рассудительны, когда взираем на дела, за которые непосредственно не отвечаем, со стороны. Жаль одного — эти примерные качества мгновенно куда-то испаряются, как только речь заходит о вещах, прямо их касающихся".

Раз я коснулся некоторых памятных моментов работы на Семипалатинском полигоне, то резонно это сделать и относительно испытаний на Новоземельском полигоне.

Существенное отличие штолен Новоземельского полигона от Семипалатинского состояло в том, что они имели значительно большую длину, и находились в вечной мерзлоте, поэтому длительное пребывание в них без интенсивного движения в любой одежде неуютно промерзаешь до костей.

Первые три испытания, в которых я участвовал, наши экспедиции (ВНИИТФ и ВНИИЭФ) размещались в двухэтажных деревянных гостиницах-бараках на сваях. Они продувались полярными ветрами насквозь, даже одеяла шевелились от ветра. Чистоту поддерживали сами. Противопожарное состояние бараков не внушало доверия. Бараки располагались примерно в 50 метрах друг от друга. Погодные условия менялись буквально вмиг и были настолько непостоянны, что, просыпаясь утром, через окно можно было видеть соседний барак ВНИИЭФ, а через несколько минут опускался такой туман или появлялась сплошная пелена дождя, что исчезали даже его очертания. В общем, Заполярье есть Заполярье.

Столовая была тоже непривлекательной. Но больше всего нас беспокоила река Шумилиха в период интенсивного таяния снега и ледников. Быстрота ее течения, непредсказуемые изменения русла и глубины создавали сложные препятствия для работы и опасность аварийных ситуаций. Когда заканчивался основной этап таяния снегов, то река исчезала, а оставался маленький ручеек. Все штольни, кроме двух, где мне пришлось работать, находились за Шумилихою, и я имел "удовольствие" на газике застрять посередине этой реки, да еще ночью (хотя летом там ночи как таковой не бывает). Кое-как переправили гонца на берег, и он пошел вызывать машину-тягач, а мы забрались на крышу и сидели, так как кабина газика полностью заполнилась водой. В следующие экспедиции в качестве гостиниц нам предоставлялись поочередно два шикарных теплохода Архангельского пароходства "Буковина" и "Татария". Вроде бы, чего не радоваться? Но и тут, в первый раз нашего пребывания на теплоходе, возникла неожиданная ситуация.

Теплоход был пришвартован к причалу. В один из дней началось массовое перемещение льда из Карского моря в Баренцево. А это — страшное дело: проплывали такие айсберги, которые могли запросто раздавить корабль. Капитан дважды просил у меня разрешения отшвартоваться от причала и уйти на якорную стоянку в одну из тихих бухт пролива Маточкин Шар, где не было интенсивного движения льдин. Я два дня не давал согласия, так как перемещение создавало крайние неудобства при высадке людей на берег для выполнения подготовительных работ у штольни. Ночью я ходил по верхней палубе и слышал, как трещал корабль от удара льда. Было очевидно, что если льды раздавят корабль, да еще ночью, то никто не успеет выскочить, а ведь я нес ответственность за всех этих людей.

Утром я дал согласие на отвод корабля в бухту. Баркасами и шлюпками организовали высадку рабочих десантов на берег. Это было тоже крайне опасно, так как вплотную к корабельному трапу шлюпки подойти не могли, и приходилось добираться до них с корабля по льдинам. Малейшая неосторожность — и ты в воде, а там — поминай как звали, ведь это не Черное море! До сих пор вижу как наяву: один из наших ведущих теоретиков, доктор физико-математических наук Юрий Сергеевич Вахрамеев карабкается по льдинам к баркасу. Через несколько дней ледоход прекратился, мы вернулись к пирсу, и нормальный рабочий ритм был восстановлен.

При проведении испытаний в одной из штолен к караульному помещению повадился ходить белый медведь, чтобы полакомиться кухонными отходами. Я два раза ездил туда, беседовал с начальником и личным составом караула по поводу поведения в такой ситуации, сам наблюдал за ним. А ведь белый медведь очень коварный зверь и при "личном общении" моментально снимает скальп. В день проведения испытания мы увидели на мониторе (в районе штольни и площадки ППА были установлены телевизионные камеры) этого медведя, перемещающегося вдоль кабельных металлических стоек-елочек. Мысленно представили себе, что случится, если эта громадина полезет через кабели, он всё может порвать, нам надо будет переносить испытание. Срочно послали вертолет, чтобы отогнать медведя от кабелей. Напуганный зверь, убегая по тундре, развил такую скорость, что вертолет едва успевал за ним. Спасаясь от погони, медведь юркнул в трубу водостока на дороге и там затаился. Испытание провели в запланированное время без информационных потерь.

Во время испытательных работ в штольне А-37А приходилось наблюдать сход снежной лавины. Я стоял на портале штольни и смотрел на это, представляющее невероятную опасность, явление. Получив предупреждение синоптиков, весь личный состав эвакуировался из фургонов ППА, но подрывная и измерительная техника осталась под угрозой уничтожения. Снежный поток сметал всё на своем пути. Фургоны тоже были бы сметены, как пушинки, а кабели порваны, но площадку ППА отделяла от склона горы равнинная часть. Рельеф местности как бы увел лавину от площадки, и вскоре стихия затихла, так и не добравшись до кабелей. С трудом, переводя дух, утирая холодный пот со лба, я старался преодолеть только что пережитый стресс.

Вспоминается один из фрагментов подготовки и проведения испытания в штольне А-8. Параллельно с основной методикой измерения мощности одного из испытываемых зарядов была применена факультативная методика, результаты которой предполагалось сравнить с результатами основной. Эта новая методика была крайне необходима для измерений мощности малогабаритных и маломощных зарядов.

В качестве измерительной среды использовалась вода, которой в этом эксперименте была заполнена специальная металлическая емкость внушительного объема, размещенная в выполненной для нее нише концевого бокса. В результате транспортировки или некачественного сварного шва емкость дала небольшую течь. Измерили суточную потерю воды. В результате выяснилось, что к моменту проведения опыта, воды в резервуаре будет недостаточно, чтобы использовать ее как измерительный элемент. Применение новой методики оказалось под вопросом, но отказываться от нее по многим соображениям было жаль. Я направил конструкторов этого резер вуара А.С. Фёдорова и В.В. Кудинова — участников испытаний — отыскать на свалке автомобильной техники топливный бак из легкого металла емкостью не менее 60 литров и организовать его подвеску, заполнение водой и соединение с измерительной емкостью. Такая конструкция позволила обеспечить необходимый уровень воды в рабочей емкости. Когда все было выполнено и опробовано, мы успокоились. Испытание состоялось 27 сентября 1971 года. Применение методики дало положительные результаты, и в последующем она несколько лет использовалась на Семипалатинском полигоне.

В штольне А-19 в 1978 году мы испытывали семь ядерных зарядов. У меня выработалось непреложное правило лично участвовать в окончательной подготовке и снаряжении каждого заряда, окончательной установке или подвеске в боксе или во всём процессе опускания в скважину. В случае, о котором пойдет речь, я проходил боксы, начиная с последнего, а поскольку боксов было семь, это заняло много времени. Когда я подошел к первому по очередности подрыва боксу, то ответственные исполнители уже завершили подвеску, убрали помост и задраили входной люк. Я приказал открыть в крышке люка иллюминаторы. Посветив фонарем, я осмотрел бокс и обратил внимание на то, что разъемы, соединяющие магистральные кабели подрыва и кабели подрыва заряда, оказались несколько ниже подвешенного контейнера установки. Это меня насторожило. Надо было вскрыть бокс и устранить сомнение. Но, посчитав, что дренажное отверстие справится с отводом воды в случае ее появления, а также принимая во внимание некоторую опасность работ без настила около контейнера со снаряженным ядерным зарядом, я решил оставить всё, как есть, за что и был жестоко наказан.

В момент возведения первого участка забивки обнаружилось падение сопротивления изоляции подрывных кабелей в первом боксе ниже допустимого. Подозрение было такое — что из бетонной пробки вся находящаяся в бетоне вода попала в концевой бокс, да еще добавилась вода от вечной мерзлоты при разогреве бетона в период схватывания. Дренажная система не обеспечила оттока такого количества воды, да вдобавок она могла еще и засориться.

Сон пропал. Ночью пошел в гостиницу к начальнику горной экспедиции. В это время года на Новой Земле ночей (в материковом понимании) не бывает — круглые сутки полярный день. Шла смена экспедиции: Юлиан Константинович Пицик сдавал дела, а Виктор Иванович Петров вступал в командование экспедицией. В комнате застал обоих, изложил им свой план исправления ситуации: сбить длинной сборной трубой малого диаметра через канал (трубу) вывода излучения (КВИ) свинцовую заглушку в концевом сферическом боксе, пропустить в концевой бокс гибкий рукав с заборником воды и с помощью водяного насоса, установленного у торца трубы КВИ, начать откачку воды. Я попросил их незамедлительно обсудить это со своими специалистами на предмет обеспечения такой операции техникой. Наверху забивочного комплекса следовало оставить лаз для доставки туда этой техники и доступа исполнителей работ. На следующий день мне доложили о наличии и готовности необходимого оборудования. Я пожелал Юлиану Константиновичу счастливого пути, а Виктору Ивановичу – успешного осуществления задуманной операции. О своем плане и договоренности с руководством горной экспедиции я проинформировал начальника экспедиции ВНИИТФ Д. М. Ульянова, своего заместителя по физическим измерениям, заместителя директора НИИИТ по науке, доктора технических наук, профессора В. Н. Михайлова, а также некоторых других лиц.

В тот же день начали завоз и установку оборудования. Мы с В. Н. Михайловым и Д.М. Ульяновым осуществили с помощью свинчивающихся труб срыв заглушки и протолкнули в концевой бокс заборник воды со шлангом, горняки подсоединили заборный рукав к насосу и опробовали эту систему. Всё заработало, откачка воды началась, сопротивление изоляции стало расти. Пока шли забивочные работы у других боксов и имелся доступ к месту скопления воды, мы периодически производили ее откачку.

С началом забивочных работ на втором участке доступ был прекращен, сопротивление изоляции стабилизировалось и находилось в допустимых пределах гарантированной работы системы автоматики подрыва, однако нервное напряжение не спадало.

Тринадцать суток я пребывал практически без сна. Лежа спать вообще не мог и только ненадолго забывался, задремав сидя в кресле. В любое время суток меня можно было видеть на верхней палубе "Буковины". Не скрою, приходили и мрачные мысли, но я решительно гнал их от себя.

Полное расслабление наступило в день взрыва 27 сентября 1978 года, когда была получена информация о срабатывании всех ядерных установок. Несмотря на прогнозы отдельных членов комиссии, к моей великой радости, все семь испытуемых зарядов показали ожидаемые расчетные значения параметров работы.

Сегодня, по прошествии многих лет, вспоминая те события и бессонные ночи, не перестаю удивляться невероятным возможностям человеческого организма в условиях максимального психологического напряжения. Я до сих пор искренне благодарен двум руководителям горной экспедиции – Ю.К. Пицику и В.И. Петрову, и если мне не удалось в достаточной степени выразить им свою признательность тогда, то восполню этот пробел в этих воспоминаниях:

— От всей души благодарю вас, мои дорогие соратники по совместной испытательной работе!

Испытание одного из зарядов в штольне А-37A проводилось в редакции "скважина в штольне". Когда зарядное устройство было опущено в скважину и произведена засыпка концентрата, ведущий теоретик нашего института по методикам измерений доктор физико-математических наук Вадим Александрович Симоненко обратился ко мне с просьбой приподнять на несколько сантиметров зарядное устройство, так как при расчетах глубины завески была допущена ошибка.

Эта неожиданная и несвоевременная просьба вывела меня из состояния равновесия, тем не менее надо было принимать решение: отказать ему или пойти навстречу и дать указание на проведение дополнительных работ. Хотелось, конечно, более чисто с точки зрения измерений провести испытание, но и риск был велик, не исключался обрыв спускной колонны при подъеме. После анализа и долгого раздумья я принял решение осуществить подъем. Минуты ожидания около подъемного механизма во время его работы казались вечностью, нервы были напряжены до предела. К счастью, всё прошло благополучно, заряд был размещен в оптимальной точке для проведения измерений. Но, как говорится, нервные клетки не восстанавливаются!

При последнем испытании (пятом для меня как руководителя испытаний на Новоземельском полигоне) в штольне А-37А 2 августа 1987 года радиационная ситуация была нештатной, в отличие от всех предыдущих. В некоторых литературных источниках, да и документах, в качестве одной из причин прорыва и выхода продуктов взрыва называют нарушение технологии проведения опыта.

После моего прибытия на полигон на первом заседании Государственной комиссии с участием ответственных лиц и исполнителей подготовки испытания, я дал указание: отступления от проектных решений и технологии работ допускаются только с моего личного письменного разрешения. Право принятия таких решений заместителями руководителя, как это допускалось иногда в предыдущих испытаниях, было исключено. Так вот в этом испытании ни одного моего письменного распоряжения не было.

Испытание проводилось в воскресенье. Гидрометеоцентр отказал в консультациях на выходные дни. Решение государственной комиссией принималось, исходя из местных метеорологических условий, по докладу начальника метеослужбы полигона подполковника Александра Ивановича Заброды.

С раннего утра, как обычно в день испытаний, началась погрузка жителей поселка Северный на корабли для эвакуации. Всё было детально расписано в документах: кто, когда и где должен находиться. На командный пункт прилетели вертолеты с государственной комиссией и личным составом, связанным со съемом информационных измерительных материалов.

Когда я прибыл на площадку командного пункта и посмотрел на пролив Маточкин Шар, то был крайне удивлен увиденным: корабли с людьми стояли, как на рейде, в кильватерной колонне вдоль Маточкина Шара. Войдя в фургон руководства, я потребовал немедленно убрать их за мыс Столбовой в Баренцево море, добавив, что окончательное решение на проведение взрыва будет приниматься только после доклада со всех кораблей о местах их дислокации. Получив соответствующие указания, все корабли начали движение. Если бы дислокация их осталась прежней, то, как показал исход испытания, для них повторилась бы ситуация 14 октября 1969 года — корабли и люди подверглись бы радиационному воздействию.

Заслушали доклад о метеообстановке и прогноз движения воздушных масс, все члены государственной комиссии подписали решение о проведении испытания. В этот раз я впервые посадил за пульт приема докладов и выдачи команд заместителя председателя государственной комиссии Владимира Васильевича Выскребенцева, тогда капитана 1-го ранга, а вскоре после этого испытания контр-адмирала, а сам сел рядом, присматривая за его действиями. Этот опыт ему пригодился при проведении испытаний зарядов ВНИИЭФ в штольне А13-Н, где он был уже руководителем испытания.

В момент взрыва я наблюдал за поведением штольни с лестницы фургона. Не увидев ничего подозрительного, я зашел в фургон и стал смотреть на монитор с изображением горы. Вдруг экран закрыло черное облако, я открыл дверь и увидел выброс примерно в середине горы. В это время подбежал матрос и доложил, что меня ждут для посадки в вертолет. Начальник полигона, мой первый заместитель контр-адмирал Е. П. Горожин, уже дал команду на передислокацию вертолетов с личным составом с командного пункта на вертолетную площадку. Я согласился с этим решением, и мы последними покинули командный пункт. Для меня было правилом в случае угрозы возникновения опасной радиационной ситуации покидать командный пункт последним после отдачи команды на эвакуацию. Этого правила я придерживался во всех имевших место случаях. В данной ситуации, как выяснилось, необходимости эвакуации не было, поэтому через три часа мы снова возвратились на командный пункт. Всё это время мы наблюдали за движением облака. Первоначально оно направилось в сторону Маточкина Шара, перевалило через пролив, а затем потоками воздуха противоположного направления было развернуто и пошло в юго-восточном направлении по территории южного острова. Но из-за слабого ветра продукты взрыва "застоялись" на несколько суток недалеко от района штольни, в которой прошли испытания.

Причиной выброса предположительно послужили два фактора:

• наличие трещины в горном массиве, проходящей вдоль штольни по склону горы через район бокса, в котором испытывался заряд (о трещине Государственной комиссии известно не было, и в проектных документах она не значилась);
• значительное превышение ожидаемой максимальной мощности взрыва.

Эти два предполагаемых фактора, обусловившие выброс, были указаны в моей телеграмме начальнику 5-го ГУ МСМ и научному руководителю ВНИИТФ сразу после проведения испытания. Однако при анализе причин они во внимание приняты не были, а все выводы базировались на надуманных и нелепых предположениях, не имеющих к выбросу никакого отношения.

Выброс горной породы и радиоактивных продуктов взрыва был объективно неизбежен. Местная метеорологическая обстановка в день принятия решения о проведении испытания в этих условиях оказалась идеальной и наиболее удачной из всех возможных вариантов, так как обеспечивала выполнение требований договора 1963 года, при принятых заранее мерах исключала радиационное воздействие на население и участников испытаний, исключала загрязнение вертолетной площадки, жилого и производственного районов поселка Северный на проливе Маточкин Шар, участвующих в испытании кораблей, максимально ограничила загрязнение территории южного острова Новоземельского архипелага. Вся регистрируемая информация была получена и сохранена. Это было мое последнее участие в испытаниях, и я доволен, что завершил многолетнюю трудную работу испытателя достойно.