От морской мины до ядерной бомбы

Едва я вбежал на ходовой мостик, как командир корабля схватил меня за плечи и, глядя прямо в глаза, спросил полушепотом: "Ну, что, механик, тонем?". "Никак нет, товарищ командир! Боремся …" — ответил я. А было это в море у берегов Эстонии в июне 1950 г. — военные моряки выполняли приказ И. Сталина: освободить Балтику от мин, открыть ее для свободного судоходства. Впрочем, все по порядку...

Прошли трудные годы войны, прошли славные, незабываемые годы учебы в "Дзержинке", в Высшем военно-морском инженерном училище им. Дзержинского, и вот я, молодой 23-летний инженер-лейтенант в декабре 1949 г. вступил на борт прорывателя минных заграждений (ПМЗ) "Вологда", входившего в состав знаменитой 1-ой Краснознаменной бригады траления Балтийского флота. В отличие от обычных тральщиков, которые для своей безопасности буксируют трал далеко за своей кормой, на прорывателе все тральное вооружение (электромагнитный и акустический тралы) находится непосредственно на его борту. Так, на "Вологде" электромагнитный трал в виде двух огромных, перекрещивающихся соленоидов был установлен в передней части верхней палубы, при этом концы соленоидов выступали за обводы борта почти на два метра. Траление неконтактных мин ПМЗ осуществлял, по существу, своим корпусом в расчете на то, что создаваемые им физические поля в воде вызовут взрыв мины на каком-то расстоянии от него.

C учетом этих особенностей, команда "Вологды", когда она под именем "Марта" была в немецком флоте, состояла из штрафников, а в нашем флоте на ПМЗ направляли лучших моряков, отличников боевой и политической подготовки.

На "Вологду" я был назначен командиром БЧ-Ѵ, т.е. старшим механиком, и сразу же был озадачен флагмехом бригады: завершить в трехмесячный срок ремонт корабля и подготовить его к боевому тралению еще до открытия навигации. Благодаря твердому, четкому руководству командира корабля В.Г. Дмитриева и отеческой заботе о нуждах команды со стороны его замполита Н.Н. Савченко на корабле царила строгая воинская дисциплина в сочетании с товарищеским, доброжелательным отношением всех членов команды друг к другу. В часы досуга командир любил играть на аккордеоне и петь вместе с матросами песни, а замполит играть в шахматы и домино. Никаких, даже малейших, проявлений, так называемой, дедовщины не было и в помине. В этих условиях я быстро освоился со своими обязанностями и включился в общую работу. Постоянную помощь мне оказывал мой заместитель главстаршина К.С. Тюкавин, который уже четвертый год служил на "Вологде". Все моряки, а также рабочие судоремонтного завода, трудились самоотверженно, днем и ночью, не считаясь со временем. Ремонт был завершен в установленный срок.

И вот 30 марта 1950 г., провожаемая командующим флотом и командиром бригады, под звуки военного оркестра, "Вологда" первой вышла в море на боевое траление. На корабле был настоящий праздник.

В первые два месяца безо всяких приключений провели gorda ежегодное контрольное траление Таллинского рейда и залива Таллин-Лахт, затем приступили к тралению бухты Кясьму-Лахт. Ранее она не тралилась от неконтактных мин, а их во время войны в эту бухту только наша морская авиация сбросила более 150. Сколько поставили мин немцы и каких, вообще было неизвестно. Первая мина взорвалась на рассвете 3 июня, вторая — вечером того же дня. Волна поднимала и бросала 1200-тонную "Вологду" словно щепку, но серьезных повреждений взрывы кораблю все же не причинили. Через два часа, после осмотра корпуса и механизмов, устранения выявленных неисправностей, траление продолжалось вновь.

На следующий день, 4 июня, случилось то, с чего я начал свои записки: рано утром примерно в десяти метрах от левого борта, прямо напротив моей каюты, рванула мощная донная мина. "Вологду" подбросило вверх и повалило на правый борт. На палубу обрушился огромный столб грязно-желтой воды. He теряя секунды, я схватил китель, фуражку, сунул ноги в ботинки и, как был без брюк, пулей полетел вниз, в машинно-котельное отделение. А там — сплошная темень, свист пара, как в песне: "и если бы мог кто заглянуть, назвал кочегарку бы адом". Моряки быстро заняли свои места по боевому расписанию и при свете топки котла начали осмотр. На этот раз повреждения были намного серьезнее и опаснее: на левом борту разошлись швы обшивки, струилась забортная вода, в нескольких местах порвало паропровод, котел сдвинут с фундамента и течет, порван штуртрос рулевого управления, заклинило тральный дизель-генератор, вышли из строя некоторые вспомогательные механизмы. Первым делом наладили аварийное освещение, запустили водоотливные насосы, приступили к заделке швов в обшивке корпуса и щелей в паропроводе. Моряки свое дело знали отлично, работали безо всяких команд и приказаний, хотя многие из них получили серьезные ушибы и ожоги. Ходовой мостик на мои вызовы не отвечал и я побежал доложить командиру обстановку...

Вот так мы боролись и победили: не отдали нашу "Вологду" пучине морской. В Таллин возвратились своим ходом, но больше уже в море не выходили. Через полгода "старушку" признали негодной к восстановлению и постановили списать на металлом. А была она построена в Питере на Балтийском заводе еще в 1900 году и почти до самой войны перевозила мирные грузы и пассажиров из Риги в Лондон и обратно. Для траления мин ее приспособили уже немцы.

Последняя в жизни "Вологды" морская мина круто изменила и мою жизнь... Теперь уже не командир корабля, а адмирал П.Ф. Фомин, глядя прямо в глаза, говорил мне: "Все будет в порядке, только не волнуйся..." А было это на Новой Земле в сентябре 1957 года, когда мне с тремя инженерами (И.И. Симанков, В.И. Жучихин, Ю. Каленов) было приказано вылететь на вертолете к не взорвавшейся ядерной бомбе, выяснить причины отказа и устранить их. Но стоп! — я кажется опять нарушил последовательность рассказа и забежал вперед...

Вскоре после расставания с "Вологдой", в конце 1951 г. начальство направило меня в Москву на учебу на двухгодичные специальные курсы при Всесоюзном заочном энергетическом институте, окончив которые я из корабельного инженер-механика был превращен в инженер-телемеханика по морскому вооружению и в январе 1954 г. назначен старшим офицером в Управление ВМФ, начальником которого и был контр-адмирал П.Ф. Фомин. Не успел я еще толком разобраться что к чему, как все управление буквально забурлило. Наверху было принято решение провести в 1955 г. первое испытание морской торпеды с ядерным зарядом. Всего за какой-то год надо было выбрать место для испытаний, создать полигон, развернуть научно-исследовательскую базу в Ленинграде, разработать методики исследований и аппаратуру с учетом морских условий и неизвестной еще специфики подводного взрыва, оборудовать аппаратурой береговые приборные пункты и опытные корабли, сформировать испытательные группы, обучить людей и многое, многое другое. Работа была воистину титанической.

На меня в Управлении было возложено курирование вопросов по созданию и развертыванию на будущем полигоне системы телеуправления, предназначенной для обеспечения подрыва ядерного заряда (в стационарном варианте) и запуска регистрирующей аппаратуры по радио с единого командного пункта. Система телеуправления Семипалатинского полигона была проводной и поэтому не годилась для применения в морских условиях. К работе быстро была подключена группа специалистов только что созданной в Ленинграде лаборатории, это офицеры В.И. Федосеев, Г.В. Дранкин, Д.А. Афонский, В.И. Жикулин, Б.К. Васильев, В.В. Маслевцов, Е.А. Николаев, А.М. Варганов и др. Научное руководство по созданию системы осуществлял зав. лабораторией Института химической физики АН СССР, доктор технических наук Г.Л. Шнирман. В мастерских этого института изготовлялись также наиболее сложные и ответственные приборы системы. В этот трудный период становления я постоянно и безотказно получал помощь в решении различных организационных и технических вопросов от офицера управления Министерства обороны С.Л. Давыдова, который, кроме глубоких знаний в области телеуправления, имел уже опыт работы на Семипалатинском полигоне.

Вот за этим-то опытом и была направлена летом 1954 г. на Семипалатинский полигон группа офицеров-моряков, будущих испытателей, во главе с В.П. Ахапкиным. В соответствии со специализацией расписали нас по испытательным группам. Я попал, естественно, к телемеханикам-автоматчикам. Вместе со всеми занимался подготовкой аппаратуры и монтажом ее на приборном пункте. Кстати, на этом пункте, по инициативе М.Я. Земчихина, впервые для телеуправления использовались радиосредства. При подготовке к испытаниям мы прочувствовали, осознали сущность и значение "ГР", т.е. генеральной репетиции, а также предельной важности содержания и безусловного выполнения такого документа, как "Инструкция по опечатыванию" приборного сооружения, которая определяла сущность и последовательность всех действий личного состава сооружения при непосредственной подготовке аппаратуры к испытаниям, вплоть до закрытия и опечатывания входных дверей. Меня ознакомили также со всеми подробностями с порядком работы командного пункта автоматики во время "ч", т.е. непосредственно при ядерном взрыве. Все эти сведения и знания очень пригодились нам уже в следующем году на Новой Земле. Во время самого ядерного взрыва (воздушного) я находился на наблюдательном пункте руководства и, конечно, был потрясен всем увиденным и услышанным. Но еще больше я был удивлен, когда буквально через полчаса после взрыва руководство во главе с "Бородой", И.В. Курчатовым, на легковых машинах, без кого-либо защитного обмундирования отправилось осматривать опытное поле. Мы с В.П. Ахапкиным ехали в одной машине с П.Ф. Фоминым. В эпицентре взрыва еще дымилась сожженная трава, а "Борода" в красивом голубом костюме расхаживал вместе с зам. министра среднего машиностроения А.П. Завенягиным, что-то оживленно говорил и подбрасывал носком полуботинка спекшие комочки земли...

Здесь же на полигоне мне довелось увидеть и другого впоследствии очень знаменитого ученого и известного человека. До работы на опытном поле испытатели занимались подготовкой аппаратуры в лабораториях, а по вечерам отдыхали, ходили в дом офицеров в кино, на концерты художественной самодеятельности. Я тоже ходил в дом офицеров, но больше в бильярдную, любил, грешный, покатать шары... Туда же часто приходил один довольно молодой "средмашевец" среднего роста, в клетчатой безрукавке. Сам он в бильярд не играл, а стоял у какого-нибудь стола и с величайшим интересом наблюдал за игрой. Он был так поглощен игрой, что ничего не замечал вокруг: что-то говорил сам с собой, смеялся, восторгался при удачном, красивом ударе, огорчался, хватался руками за голову при ошибке игрока. А в день испытаний ядерной бомбы, поздно вечером я увидел его в лабораторном корпусе рядом с "Бородой". Обойдя лаборатории, Игорь Васильевич, к моему удивлению, распорядился все результаты обработки и обсчета материалов испытаний докладывать этому молодому "средмашевцу" и без его разрешения работы не уходить. Назвал он его Андреем Дмитриевичем, а фамилия его была, как я уже после узнал, Сахаров. Таково было мое первое знакомство с ядерной бомбой и людьми, имевшими к ней самое непосредственное отношение.

После возвращения с двойки", так тогда мы называли Семипалатинский полигон, я снова подключился к работе по созданию и развертыванию системы автоматики для нашего морского полигона, которая благодаря дружным усилиям сборного московско-ленинградского коллектива шла полным ходом. В начале весны 1955 г. эта система, получившая название "Мрамор", практически была создана. Здесь считаю необходимым отменить то большое внимание, которое руководство Минсредмаша уделяло вопросам создания системы автоматики. Все схемно-конструктивные решения докладывались лично начальнику Главка этого Министерства генералу Н.И. Павлову и рассматривались с точки зрения надежности работы и, особенно, помехоустойчивости. А на "ходовые" испытания центрального задающего блока системы — программного автомата в Институт химфизики АН СССР приехал сам А.П. Завенягин, ставший к этому времени министром среднего машиностроения. Во время этих испытаний произошел такой курьезный случай. Г.Л. Шнирман спокойно, по-домашнему, рассказывал министру об особенностях изготовленного в институте прибора. И вдруг гром, треск, летят искры... Что случилось? Оказывается, рассказчик так увлекся, что машинально, рукой отвернул съемную часть выходного штепсельного разъема, установленного на задней стенке прибора, и также машинально, не глядя, под током пытался установить ее на место. Георгий Львович первым пришел в себя: "Ничего страшного — обыкновенный начальственный эффект", сказал он и, показывая на меня и В. Федосеева, предложил: "Пусть моряки продолжат доклад, они полностью в курсе, а я быстренько заменю разъем". Министр согласился, доклад мы продолжили, а Шнирман ухитрился за 15 минут снять сгоревший, установить и распаять новый разъем, в котором было аж 16 штырьков!

Начался монтаж аппаратуры на кораблях, которые намечалось использовать в качестве плавучих приборных пунктов для измерения и регистрации параметров неизвестного тогда еще подводного ядерного взрыва и его воздействия на сами корабли. Командный пункт автоматики (КПА) оборудовали на ШК "Эмба" — штабном корабле той самой бригады траления, в которой я начинал свою офицерскую службу. Приемные комплексы аппаратуры, предназначенной для подрыва ядерного заряда торпеды, установили, для дублирования, сразу на двух тральщиках — "стотонниках", оборудовали их также грузовыми устройствами для погрузки-выгрузки торпеды и подвески ее под днищем на заданной глубине. В системе автоматики такой тральщик назывался пунктом подрыва изделия (ППИ).

Позже, летом, приемной аппаратурой автоматики были оснащены и приборные пункты, построенные на берегу губы Черной, выбранной в качестве опытной акватории для проведения подводного ядерного взрыва на Новой Земле (зона "А").

При непосредственной подготовке и проведении испытаний на меня были возложены обязанности начальника пункта подрыва изделия. Кроме меня, на ППИ работали моряк-ленинградец Е.Л. Пешкур, отвечавший за грузо-подъемные устройства и группа средмашевцев во главе с В. Зуевским. К концу сентября к испытаниям все было готово: проведена генеральная репетиция, ППИ с подвешенной на глубине 12 метров торпедой установлен в центре губы, на заданных расстояниях от него расставлены опытные корабли, ШК "Эмба" поставлена в 7 км от ППИ за западной косой губы, личный состав эвакуирован в безопасные районы.

И вот 21 сентября 1955 г. точно в назначенное время с КП автоматики, размещенном на ШК "Эмба", началась выдача сигналов на подрыв изделия и запуск регистрирующей аппаратуры. Из динамиков доносились четкие слова отсчета времени: "Осталось десять минут..., осталось десять секунд, девять, восемь..., две, одна, ноль!" Из-за косы появился и сразу же рванул вверх громадный белесый столб воды, затем он стал превращаться в гриб и, наконец, в быстро бегущую высоченную бело-туманную волну. Послышался глухой удар в борт "Эмбы" и затухающие громовые раскаты... Первый ядерный взрыв на полигоне Новая Земля состоялся: система автоматики "Мрамор" свой практический экзамен выдержала. Для нас, автоматчиков, это был настоящий праздник...

После взрыва началась тяжелая и опасная работа по снятию материалов (кино-фото пленок, магнитных лент и т.п.) и аппаратуры с уцелевших кораблей и береговых приборных пунктов, но я не буду освещать эти вопросы, так как они не относятся к теме моего рассказа. И, вообще, в дальнейшем, чтобы не утомлять читателя, я постараюсь касаться только интересных, нестандартных ситуации в работе системы автоматики полигона и обслуживающих ее людей, ситуаций, в которых я сам участвовал или лично наблюдал.

Первая такая ситуация случилась ровно через два года, в сентябре 1957 г. — опытное ядерное изделие, установленное на вышке на восточном берегу губы Черной, не взорвалось, а начальником пункта подрыва был опять я. И вот мы вчетвером, как я уже писал, полетели разбираться... Летчик посадил вертолет в полутора километрах от ППИ. Топаем по тундре, страха никакого, одна мысль в голове: что же там?! Подошли уже к проходной площадки ППИ и вдруг я говорю Ю. Каленову: "Юра, ты с аптечкой останься здесь на проходной, мало ли что …" Он остался, а уж потом мы здорово смеялись: до изделия то было всего метров тридцать. В. Жучихин осмотрел изделие и отключил его от нашей аппаратуры. Мы с облегчением вздохнули: слава Богу, с изделием все в порядке. А вот при проверке нашей аппаратуры подрыва оказалось, что в одном из каналов связи вышел из строя приемник, а в другом — передатчик, установленный на КП автоматики, который размещался уже не на "Эмбе", а в железобетонном обвалованном сооружении на берегу в нескольких километрах северо-восточнее губы Черной. В обоих случаях сгорели предохранители. Почему это произошло установить так и не удалось, ведь перед опечатыванием нормально было выдано семь полных программ сигналов. Потом, правда, мы догадались в чем дело: во всем виновато было число тринадцать... Так несущая частота одного из радиоканалов имела № 13, а на КП автоматики "Журнал боевой работы" был учтен в секретной части также под № 13. Коварное число это было немедленно изгнано из системы автоматики. Но были и более серьезные действия. На следующий день из Москвы прилетел генерал Н.И. Павлов, заслушал руководство, а также начальника КП автоматики Е. Андреашвили и меня, согласился с нашими предложениями и приказал тут же приступить к их реализации. А решено было смонтировать третий канал связи с КП автоматики, для чего на ППИ дополнительно установить еще одну радиостанцию, что мы с И. Симонковым и сделали в тот же день. Успешному и быстрому выполнению этой работы, безусловно, способствовала и отеческая забота о нас, проявленная нашим морским начальством: для нас на ППИ была доставлена вкусная, горячая пища и бутылка армянского коньяка, которую, правда, разрешалось вскрыть только после доклада о завершении работы. (Смотрите материалы об этом случае на форуме сайта — belushka.ru)

Через два дня, 9 сентября 1957 г., опыт повторили: изделие сработало нормально. После этого система автоматики "Мрамор" работала на Новоземельском полигоне безотказно еще в течение десяти лет при самых различных вариантах ядерных испытаний.

А варианты ядерных испытаний с развитием вооружения постоянно разнообразились и усложнялись. Так, уже в том же 1957 г. потребовалось обеспечить своевременный запуск регистрирующей аппаратуры опытовой акватории, в том числе быстродействующей, при стрельбе ядерной торпедой с подводной лодки. По существу, надо было изыскать возможность определения момента взрыва торпеды с точностью до нескольких секунд. В результате совместной работы специалистов трех ленинградских НИИ ВМФ эта задача была решена. Разработанная и изготовленная аппаратура была испытана в 1956 г. при контрольных торпедных стрельбах на озере Иссык-Куль. Система автоматики "Мрамор" была дополнена так называемым пунктом гидроакустического наблюдения (ПГН). Аппаратура пункта размещалась на малом тральщике, установленном на продолжении траектории движения торпеды за точкой прицеливания. Она реагировала на шумы движущейся торпеды и передавала по радио на КП автоматики сигналы о выстреле торпеды из подводной лодки, ее движении к цели и, что самое главное, моменте остановки двигателя торпеды. После остановки двигателя и перекладки рулей торпеда по инерции погружалась на заданную глубину взрыва или, в другом варианте, выбрасывалась на поверхность воды и взрывалась в воздухе. Время от момента остановки двигателя до взрыва торпеды было определено при испытаниях на Иссык-Куле, заложено аппаратуру КП автоматики и автоматически учитывалось при выдаче сигналов запуска регистрирующей аппаратуры опытной акватории.

В разработке и создании пункта гидроакустического наблюдения для системы "Мрамор" самое активное и непосредственное участие принимали офицеры Г.В. Дранкин и Г. Комягин. Они же обслуживали аппаратуру ПГН при государственных испытаниях торпеды Т-5 (подводный взрыв), которые состоялись в губе Черной 10 октября 1957 г. и прошли успешно.

В 1957 г. было положено также начало функционирования северной испытательной зоны Новоземельского полигона (зона "Д"). Здесь КП автоматики был сооружен на Паньковой земле, а примерно в 90 км от него севернее пролива Маточкин Шар на полуострове Сухой Нос оборудовано опытное поле с приборными пунктами, в том числе — тремя бронеказематами в эпицентре. Над этим полем в сентябре-октябре и были произведены первые два воздушных взрыва в "бомбовом" варианте, предусмотренном в системе автоматики "Мрамор". В момент сброса бомбы с самолета-носителя на КП автоматики передавался условный сигнал, по которому начинался отсчет времени до взрыва, который происходил через заранее известное заданное время и на такой высоте, чтобы огненный шар не касался поверхности Земли. Уже в следующем году по этому варианту в зоне "Д" без каких-либо неурядиц в работе системы автоматики было проведено более 10 воздушных ядерных взрывов. Здесь следует отметить, что в освоении "бомбового" варианта работы системы автоматики нам оказали практическую, товарищескую помощь специалисты-автоматчики Семипалатинского полигона во главе с В.И. Крыловым, которые участвовали в развертывании и обслуживании аппаратуры КП автоматики на первых испытаниях в зоне "Д".

А в моей жизни вскоре произошли заметные перемены: я был назначен на Новую Землю начальником отдела автоматики научно-испытательной части (НИЧ) полигона и в начале декабря 1960 года в снежную, полярную ночь вместе с женой, Ковалевой Зоей Алексеевной, прибыл к новому месту службы. Быстренько обустроили выделенную нам 16-метровую комнату в общей квартире, встали на довольствие, справили новоселье и приступили к работе.

Но вернемся к ядерным испытаниям, к автоматике... после двухлетнего затишья на полигоне, в 1961 г. на южном берегу Маточкина Шара шахтеры вели плановую проходку штолен для подземных ядерных испытаний. Соответственно и в научно-испытательной части готовились к такому варианту испытаний: осваивали новые методы измерения и регистрации параметров подземного взрыва, изучали и готовили аппаратуру к установке и монтажу в приборных боксах штольни и в наземных сооружениях… Ho вдруг в начале июля команда: все работы в Маточкином Шаре прекратить, людей и технику вывезти, подготовить полигон к испытаниям в северной и южной зонах к 1 сентября. На всю подготовку отводилось меньше двух месяцев, а ведь приборные сооружения опытных полей более двух лет были на консервации, не обслуживались и это в условиях самого, что ни на есть, Крайнего Севера! Работа предстояла чудовищная как по своему объему и напряженности, так и по ответственности.

В нашем отделе автоматики, в прочем как и в других отделах НИЧ, с получением этой команды первым делом разделили личный состав на две группы по зонам, при этом я был назначен начальником автоматики Северной зоны, а мой заместитель, друг и однокашник по училищу Дранкин Геннадий Владимирович — Южной зоны. Вскоре группы были пополнены несколькими специалистами из ленинградского НИИ ВМФ, который возглавлял доктор технических наук Ю.С. Яковлев.

B середине июля работы в обеих зонах шли уже полным ходом. Несмотря на тяжелейшие бытовые условия, особенно на опытовом поле Северной зоны, все офицеры и матросы работали по принципу "Надо!". Никаких выходных дней, рабочий день до упаду, 14-16 часов. Немного полегче было на КП автоматики: здесь все-таки был постоянный гарнизон, жилые помещения, столовая и даже баня. В общем, благодаря самоотверженному труду, высокому чувству ответственности и дисциплинированности (не боюсь я этих слов!) простых советских людей задача, поставленная командованием, была выполнена. И вот 10 сентября в обеих зонах, без каких-либо накладок и происшествий, вспыхнули и прогремели первые в этом году ядерные взрывы. Полигон заговорил вновь ...

Через несколько дней у нас на КП автоматики Северной Зоны возникла довольно-таки напряженная ситуация. Предстоял пуск с материка баллистической ракеты с ядерной боеголовкой. Для того, чтобы своевременно запустить регистрирующую аппаратуру опытового поля и определить параметры взрыва, нам сообщили полетное время боеголовки, а в момент старта ракеты должны были выдать по радио так называемый сигнал "протяжки". Однако связь со стартом периодически нарушалась, появилась опасность, что мы сигнала "протяжки" не получим. В такой ситуации адмирал П. Фомин (он находился в Белушьей) перенес время старта ракеты на два часа и приказал мне доложить об этом маршалу К. Москаленко, который в ожидании взрыва сидел в шезлонге около КП автоматики. "Кто здесь командует, я или Фомин?" — вскричал маршал. Я продолжал держать руку под козырек... "Идите," — уже спокойней сказал он. Что было делать? Посоветовавшись с начальником КП автоматики А.Н. Долгушиным, решил адмиралу ничего не сообщать. И поступил правильно: через два часа старт ракеты состоялся. У нас можно было наблюдать полет боеголовки, а сзади, ниже нее — последней ступени ракеты, за которыми тянулись белые шлейфы. Взрыв боеголовки по точности, высоте и времени полета превзошли все ожидания. Такой же результат был получен через два дня при пуске второй ракеты, при этом неприятностей со связью уже не было. А вот точность стрельбы баллистическими ракетами с подводной лодки, к сожалению, была хуже из-за погрешностей в определении своего места при штормовой погоде, как нам после разъяснили.

Следующей нестандартной ситуацией, с точки зрения автоматики, было испытание 50 мегатонного детища А.Д. Сахарова, которое одни называли "супербомбой", а другие "пол-Ивана", намекая на то, что мол есть еще и "Иван", который в два раза мощнее. Здесь нестандартность возникла из-за оснащения бомбы парашютом, необходимым для увеличения времени ее снижения до высоты взрыва с тем, чтобы сбросивший ее самолет успевал удалиться на безопасное расстояние. С другой стороны, при сбросе бомбы на парашюте резко возрастает разброс времени ее снижения до заданной высоты взрыва из-за погрешностей в оценке метеоусловий (плотность воздуха, скорость и направление ветра), а также скорости и высоты полета самого самолета-носителя. Как показали испытания макета "супербомбы" на авиационном полигоне под Керчью, где мне с В. Федосеевым довелось присутствовать, разброс времени снижения бомбы в ряде случаев превышал временной интервал работы аппаратуры, регистрирующей параметры ядерной реакции взрыва. В связи с этим на бомбе специально для испытаний установили аппаратуру, связанную со схемой подрыва и выдающую сигналы о времени взрыва бомбы при спуске ее на парашюте. Сигналы с бомбы принимались специальной телеметрической аппаратурой РТС-6 и передавались на КП автоматики, где они использовались для корректировки времени выдачи сигналов пуска на опытовое поле.

Кстати, во время посещения КП автоматики Северной зоны Министр среднего машиностроения Е. Славский проявил особый интерес к комплексу РТС-6. Но, как на грех, докладывавший ему наш офицер А.М. Варганов с самого начала подпортил впечатление, назвав министра "Маршалом Советского Союза". Славский шутливо поправил его, но тот сильно смутился и доклад получился не совсем внятным. На прощанье Славский сказал: "Вы зря так разволновались, майор. Из опыта знаю: кто не умеет докладывать, тот обычно хорошо работает". Толя потом очень гордился такой оценкой самого министра.

Перед испытаниями "сверхбомбы", в гарнизоне, где находился КП автоматики, были приняты повышенные меры безопасности: двери и окна во всех зданиях были открыты и закреплены, часть личного состава разместили в свободных помещениях самого КПА, а остальные залегли на снегу на удалении от строений. На КПА пригласили и единственную в гарнизоне женщину, жену нашего офицера И. Смирнова, которая постоянно проживала здесь и на общественных началах содержала библиотечку для матросов. Роза Дмитриевна пришла в убежище с маленькой сумочкой и любимой кошкой, которую она не могла оставить на произвол судьбы.

Испытания "сверхбомбы" состоялись 30 октября и прошли успешно. B целом для нас "видавших виды" картина была обычной: сверхяркая вспышка, громадный поднимающийся огненный шар, полнеба в свету, затем разбухающее облако всех цветов радуги с толстенной ножкой и все это только в увеличенных, по сравнению с ранее виденным, размерах. Звуковая волна была громоподобной и продолжительной, а вот ударная волна, вопреки ожиданиям, была довольно пологой, растянутой, мягкой. Как нам потом объяснили, на распространение ударной волны повлияло направление ветра и температурный градиент в атмосфере. По сравнению со взрывом 23 октября (мощность около 30 мгт), разрушений и повреждений в гарнизоне и соседней радиолокационной роте практически не было. На опытном поле дела были похуже: повреждения получили все приборные сооружения, а один бронеказемат в эпицентре был полностью раздавлен и восстановлению не подлежал.

Но больше всего до сих пор удивляет воистину беспредельное мужество и самоотверженность наших испытателей, офицеров и матросов, возглавляемых начальником НИЧ О.Г. Касимовым. Эти люди не только сняли результаты измерений, но к исходу дня подготовили приборные сооружения к следующему ядерному испытанию, которое и состоялось на следующий день 31 октября. При этом было взорвано два ядерных заряда. Еще два ядерных заряда было взорвано 2 ноября, а последний взрыв в Северной зоне в 1961 году прозвучал 4 ноября. А затем демонтаж аппаратуры, оборудования, аккумуляторных батарей и перевозка их в лаборатории НИЧ в Белушью, консервация электростанций и самих приборных сооружений опытового поля и все это в мороз, в пургу и все те же люди, испытатели...

Весь 1961 год я пробыл в Северной зоне, поэтому о работе группы автоматики в Южной зоне, которой руководил Г.В. Дранкин, могу судить только по конечным результатам: система автоматики без каких-либо нареканий обеспечила проведение испытаний около 10 ядерных изделий в различных вариантах их исполнения: торпеды, оперативно-тактические ракеты, крылатые ракеты и т.д. Закончились испытания в этой зоне также 4 ноября.

В следующем 1962 г. ядерные испытания по-прежнему проводились одновременно в двух зонах. Система автоматики полигона работала по стандартным, ранее применявшимся вариантам. Однако этот год для полигона в целом и, особенно, по нагрузке на испытателей был воистину рекордным. Испытания продолжались почти пять месяцев подряд: первый взрыв — 5 августа, а последний — 25 декабря. Всего было проведено 36 ядерных взрывов мощностью от 20 кт до 30 мгт, при небывалой плотности в отдельные периоды: так в декабре в течение восьми дней было взорвано 11 ядерных зарядов. Впервые испытания проводились в полярную ночь с регистрацией параметров взрыва аппаратурой, размещенной непосредственно на КП автоматики Северной зоны. Как и в прошлом году в гарнизоне Северной зоны при мощных взрывах были повреждения жилых и служебных зданий. Отмечалось также ухудшение радиационной обстановки не только на опытовых полях, но и в районах КП автоматики обеих зон полигона.

Небывалый темп, спешку в проведении испытаний нам объясняли тем, что в ближайшее время ожидается заключение соглашения о запрещении ядерных испытаний и поэтому необходимо успеть испытать не только вновь созданные образцы ядерного оружия, но и проверить работоспособность, надежность боеприпасов уже находящихся в войсках, а также отработать практические навыки их применения. Испытатели на полигоне понимали это и работали себя не щадя... А вот недавно из "Рассказов по памяти" академика Е.А. Негина (Ядерный архипелаг, М., Издат, 1995г., с.78,79) я узнал, что были оказывается и такие взрывы, которые "не представляли особой научной или технической ценности", а проводились просто потому, что было интересно посмотреть с Кольского полуострова как выглядят ядерные взрывы различной мощности в полярную ночь с расстояния около 1000 км. Что ж, видимо, и такое было...

Не могу не отметить, что в этом же 1962 году сотрудниками отдела автоматики В.В. Маслевцовым, А.М. Варгановым по собственной инициативе и при моем участии была предпринята удачная попытка исследования воздушных ядерных взрывов с использованием радиолокационных средств. Была разработана и изготовлена непосредственно в лаборатории отдела аппаратура для регистрации на фотопленку радиолокационных сигналов, отраженных от области взрыва.

B результате удалось с расстояния около 90 км измерить скорость развития огненного шара ядерного взрыва и, тем самым, определить мощность самого взрыва. При регистрации сигналов были получены и другие ранее неизвестные характеристики ядерного взрыва, а все материалы были переданы в один из "средмашевских" научно-исследовательских институтов для детальной обработки и теоретического осмысления. Нам же этой интересной работой заниматься больше уже не пришлось, так как после 1962 года ядерные испытания в атмосфере не проводились.

В 1963 г. для испытателей наступила относительная передышка и люди понемногу возвращались к своим заброшенным делам, занятиям и развлечениям. Тщательно анализировались, обсуждались и корректировались методики исследований. Ремонтировалась и совершенствовалась аппаратура, в том числе автоматики. Мне, как председателю комиссии по изобретениям и рационализации, это было особенно заметно: в 1963 г. количество поданных и принятых предложений возросло более чем в три раза. Мои товарищи-новоземельцы до сих пор шутят, что еще в те далекие годы я был заражен бациллой изобретательства и поэтому, мол, после увольнения с военной службы вот уже пятнадцатый год тяну лямку эксперта патентного ведомства. Ничего не поделаешь: тяну по собственной воле и даже с удовольствием.

Ho вернемся назад. Была у меня тогда еще одна, не менее хлопотливая, председательская должность: избрали меня новоземельцы председателем коллектива военных охотников. Тут с наступлением полярного дня главной заботой было выбить у начальства технику и разрешение на выезд в тундру в выходной день. О прелестях рыбалки писать даже неудобно; лед на озерах толщиной по полтора метра, а голец — весом до полпуда! Охотились, в основном, на гусей, во время их прилета с Большой Земли. От этого занятия, однако, я вскоре отказался и даже отдал одному товарищу свое хорошее, бельгийское ружье. Гусей было много, были они слишком доверчивы к людям и порой охота превращалась в истребление, а мне было очень жаль гусей... (Читайте рассказ Р. Трунина Охота на гусей — belushka.ru)

Бурное развитие получила художественная самодеятельность, отличавшаяся высоким исполнительским уровнем и стремлением создать по-настоящему хорошее, здоровое настроение у личного состава полигона. Отмечая это, газета "Красная Звезда" (21.10.64г.) писала: "На сцене много офицеров, членов их семей... Каких только талантов нет среди участников художественной самодеятельности — и певцы, и танцоры, и акробаты-эксцентрики, и исполнители сатирических куплетов на местные темы, и чтецы-декламаторы! Всех и не перечислишь!". Моя жена, Зоя Алексеевна, работавшая в фотолаборатории оптического отдела, по вечерам тоже спешила в Дом офицеров на репетицию или концерт. Она пела в составе вокальной группы и выступала с сольными номерами. И хотя ее выступления на концертах неизменно заканчивались бурными аплодисментами, для меня это было настоящей пыткой: я за нее очень волновался и переживал, так как раньше она на сцену никогда не выходила.

А в это время на южном берегу Маточкина Шара шла работа по подготовке материально-технической базы для проведения подземных ядерных испытаний. Строители восстанавливали разрушенный воздушными взрывами, а, вернее, строили заново поселок с жилыми и служебными зданиями. Шахтеры вели проходку двух горизонтальных выработок (штолен) от берега пролива вглубь горы Безымянной.

С началом навигации 1964 г. в эту зону, названную зоной Д-9, прибыли монтажники и испытатели. Начался монтаж оборудования и кабельных линий в штольнях, а затем и установка регистрирующей аппаратуры. Командный пункт автоматики был размещен в блочно-щитовом здании, примерно в 5 км от устья штольни "Г", в которой планировалось провести первый подземный ядерный взрыв. Пункт подрыва изделия установили непосредственно у устья этой штольни. В конце июля зону посетил Главком ВМФ С.Г. Горшков. Осмотрев КП автоматики и заслушав краткий доклад, Главком остался доволен образцовым флотским порядком: в помещениях чистота, снаружи все дорожки выложены камнем, на здании лозунг "Военно-Морскому Флоту Слава!". Недоволен был только сопровождающий Главкома начальник политуправления ВМФ В. Гришанов: он приказал начальнику КПА А. Андреашвили немедленно снять висевший в аппаратной портрет В. Мжаванадзе повесить взамен его портрет Н.С. Хрущева. Но и он не долго провисел: не прошло и трех месяцев, как его тоже пришлось менять...

Вернемся, однако, к делу. С точки зрения автоматики подрыв ядерного заряда, размещенного в концевом боксе штольни, и запуск регистрирующей аппаратуры никакого особого научно-технического интереса не представляли: обычный стационарный вариант подрыва, при этом с довольно близкого расстояния. Все трудности сводились, в основном, к зарядке аккумуляторных батарей и контролю за линиями электропитания регистрирующей аппаратуры в боксах штольни. С этой задачей автоматчики справились успешно.

Испытания в штольне "Г" были проведены 18 сентября, а в штольне "Б" — 25 октября и прошли, как говорится, штатно. С КП автоматики видно было, как гора как бы приподнялась, затем осела. Поднялась пыль, земля под ногами заколебалась, послышался приглушенный гул. Радиационная обстановка была в пределах нормы.

На этом и закончилось мое знакомство и десятилетнее общение с ядерной бомбой. Она ушла от меня под землю и хорошо, чтобы больше никогда оттуда не выходила. А в декабре 1964 года темной полярной ночью мы с женой расстались с Новой Землей и возвратились в Москву.

В заключение мне хотелось бы выразить свою личную признательность и благодарность за честный, самоотверженный труд на опытовых полях Новой Земли в самые напряженные годы испытаний работавшим вместе со мной испытателям-автоматчикам В.П. Авласовичу, А. Асееву, А. Бутакову, Б.К. Васильеву, Б.Г. Васильеву, Л.Г. Долудо, В.М. Киселеву, В.В. Кубышкину, В.К. Кузнецову, А. Николаеву, Н. Панкову, В.Н. Переходу, А.И. Прохорову, И.Д. Смирнову, Б.П. Тарлыгину и другим, а также всем товарищам-новоземельцам, упомянутым в этих записках. Жаль, очень жаль, что многих из них уже нет в живых. А мой посильный вклад в наше общее дело был отмечен присуждением мне в 1965 году Ученым советом Института физики земли АН СССР ученой степени кандидата технических наук.

В. П. Ковалев
Из книги воспоминаний "Частицы отданной жизни"